В этих статьях Джеляль говорил о лицах некоторых американских актрис с печальной нежностью, словно о полупрозрачных мраморных статуях, или о скрытой от глаз шелковистой поверхности неведомой планеты, или о пленительных сказках, похожих на грезы о дальних странах… Читая эти строки, Галип почувствовал, что объединяет их с Джелялем не только любовь к Рюйе или историям, но и эта печальная нежность, похожая на еле слышную прекрасную мелодию. Все, что он находил вместе с Джелялем на картах, в лицах и в словах, ему очень нравилось – и это пугало. Он хотел было еще больше углубиться в статьи о кино в поисках той прекрасной мелодии, но замешкался, остановился – о лицах знаменитых турецких актрис Джеляль писал совсем по-другому: они напоминали ему военные телеграммы полувековой давности, чей шифр утерян и смысл забыт.
Теперь Галип уже очень хорошо понимал, почему улетучился тот оптимизм, который переполнял все его существо за завтраком и позже, когда он садился за письменный стол. По прошествии восьми часов, посвященных чтению, образ Джеляля в его голове полностью изменился, и сам Галип как будто стал из-за этого другим человеком. Утром, когда он добродушно доверял миру и наивно полагал, будто усердная работа поможет разгадать главную загадку мира, ему совершенно не хотелось быть кем-то другим. Но теперь, когда тайны мира отдалились от него, а такие знакомые, казалось бы, вещи и статьи превратились в непостижимые элементы неведомого мира и в карты непонятно чьих лиц, Галипу не хотелось иметь ничего общего с этой унылой, потерявшей надежду личностью. Когда он, желая отыскать последние улики, которые позволили бы ему прояснить, что́ связывало Джеляля с Мевляной и его учением, начал читать некоторые статьи автобиографического характера, в городе настало время ужина, и окна на проспекте Тешвикийе озарились синеватым светом, льющимся с телеэкранов.
Джеляль испытывал интерес к тарикату мевлеви не только потому, что знал, как сильно этой темой можно увлечь читателей, но и потому, что к этому тарикату принадлежал его отчим. После того как мать Джеляля развелась с дядей Мелихом, не желавшим возвращаться сначала из Европы, а потом из Северной Африки, она поняла, что не сможет зарабатывать шитьем достаточно денег, чтобы прокормить себя и сына, и снова вышла замуж – за человека, который ходил в мевлевийское текке, обустроенное в одном из переулков Явуз-Султана, по соседству с византийским подземным водохранилищем. Об этом Галип узнал из статьи, в которой Джеляль с неподдельным антиклерикальным гневом и вольтеровским сарказмом описывал «гнусавого сутулого адвоката», спешащего на тайное радение. Читая о тех временах, когда Джеляль жил с отчимом под одной крышей, о том, как он зарабатывал деньги, показывая зрителям их места в кинотеатре, как участвовал в постоянно вспыхивавших посреди набитого битком темного зала драках, раздавая и получая тумаки, как торговал в антрактах газировкой и как, желая увеличить спрос, договорился с пекарем, чтобы тот добавлял в булочки соль и перец, Галип поочередно представлял себя мальчиком, показывающим места, драчливым зрителем, пекарем и, наконец, как и подобает хорошему читателю, журналистом Джелялем. А затем в статье, повествующей, как Джеляль, уйдя из кинотеатра в Шехзадебаши, работал в пропахшей клеем и бумагой переплетной мастерской, Галип наткнулся на слова, которые, на миг почудилось ему, были написаны именно о нем, Галипе, и о нынешнем его состоянии. Это была банальная фраза из числа тех, что можно встретить в воспоминаниях любого писателя, желающего сочинить себе исполненное невзгод прошлое, в котором есть чем гордиться: «Я читал все, что попадало мне в руки». Так написал Джеляль, но Галип, читающий о Джеляле все, что попадало в руки, понял, что тот писал не о днях, проведенных в переплетной мастерской, а именно о нем.
До тех пор пока в полночь Галип не вышел на улицу, он несколько раз вспоминал эту фразу и каждый раз думал, что она доказывает – Джеляль знает, чем он сейчас занимается. Его собственные поиски предстали теперь в новом свете: как будто не он уже неделю идет по следам Джеляля и Рюйи, а Джеляль (возможно, вместе с Рюйей) играет с ним в какую-то игру. Эта идея вполне вязалась с всегдашним желанием Джеляля управлять поведением других людей с помощью маленьких ловушек и недомолвок в статьях, а потому Галип утвердился во мнении, что расследование, которое он ведет в квартире-музее, продиктовано не его свободной волей, а свободной волей Джеляля.
