Но не только из-за этой гнетущей мысли ему захотелось как можно скорее выйти из дома. После долгого чтения невыносимо болели глаза, да еще и на кухне не нашлось никакой еды. Галип достал из шкафа в прихожей темно-синее пальто Джеляля – если Исмаил и Камер еще не спят, то, скользнув полусонным взглядом по его ногам и полам знакомого пальто, они подумают, что из дома вышел Джеляль. Он спустился по лестнице, не включая свет. Окно квартирки консьержа, глядящее на входную дверь, было темным. Поскольку ключа от подъезда у Галипа не имелось, дверь он не захлопнул, а только прикрыл. Ступая на тротуар, Галип почувствовал, как по спине пробежал холодок. Ему показалось, что из темного угла сейчас выйдет человек, о котором он так долго старался не думать, – тот, что звонил по телефону, и в руке этого, вполне возможно знакомого ему, человека вместо папки с доказательствами подготовки военного переворота окажется нечто более страшное и смертельно опасное. Но на улице никого не было. Он представил себе, что звонивший по телефону наблюдает за ним. Нет, он не ставил себя сейчас ни на чье место. «Я вижу все таким, как есть», – подумал он, проходя мимо полицейского участка. Караульные с автоматами в руках проводили его сонным подозрительным взглядом. Не желая читать буквы на афишах, потрескивающих неоновыми лампами рекламных панно и написанных на стенах политических лозунгах, Галип шел, глядя под ноги. Все рестораны и кафе в Нишанташи были уже закрыты.
Он долго шагал по мокрым улицам под каштанами, кипарисами и чинарами, прислушиваясь к звуку собственных шагов и голосам из кофеен. Таял снег, в водосточных трубах жалобно журчала вода. Добравшись до Каракёя, он как следует наелся (суп, курица и кадаиф), купил фруктов, хлеба, сыра и вернулся в Шехрикальп.
«Да! – сказал довольный читатель. – Вот это умно, вот это гений; вот это я понимаю, этим восхищаюсь! Я и сам об этом думал сотни раз! Иными словами, этот человек напомнил мне, до чего я умен, и потому я восхищаюсь им».
Нет-нет, самая важная из моих статей, посвященных попыткам разгадать тайну, что незаметно для нас самих окружает нашу жизнь, вовсе не та, где я пишу о невероятном сходстве карт Дамаска, Каира и Стамбула. (Из той статьи, опубликованной шестнадцать лет и четыре месяца назад, желающие смогут узнать, что своим расположением в городах Сук-аль-Хамидийя, Хан-аль-Халили[138] и наш Капалычарши напоминают арабскую букву «мим», а также о том, какое лицо приводит на память эта буква.)
И рассказанную мной когда-то историю о несчастном шейхе Махмуде, который за бессмертие продал шпиону-европейцу тайны своего тариката, а затем мучился раскаянием на протяжении двухсот двадцати лет, нельзя назвать «самым значительным» моим произведением. (Прочитав упомянутую статью, желающие узнают, как хитрый шейх бродил по кровавым полям сражений, пытаясь найти среди умирающих воинов такого, кто согласился бы снять с него груз бесконечной жизни, взвалив эту ношу на себя.)
Вспоминая другие поведанные мной истории – о бандитах Бейоглу, о потерявших память поэтах, о фокусниках-иллюзионистах, о певицах с раздвоенной личностью, о безнадежно влюбленных, я понимаю, что удивительным образом избегал темы, которая сегодня представляется мне самой важной, все время пренебрегал ей, обходил ее молчанием. Но я такой не один! Я пишу уже тридцать лет и примерно столько же, хотя и чуть меньше, читаю – и еще ни разу не видел, чтобы какой-нибудь автор, западный или восточный, проявлял бы интерес к этой теме.
