Во вторник утром, садясь за стол, заваленный газетными вырезками, Галип был настроен не столь оптимистично, как накануне. После целого дня, проведенного за чтением, образ Джеляля в его сознании изменился (и совсем не так, как хотелось бы), а оттого, наверное, и цель изучения вырезок стала менее понятной. Но иного выхода все равно не было, только и оставалось, что читать статьи и заметки, извлеченные из шкафа в коридоре, и строить предположения о том, где могут прятаться Джеляль и Рюйя; а потому, сидя за столом, Галип чувствовал, что на душе у него спокойно, как у человека, который сделал все, что мог, перед лицом надвигающейся катастрофы. К тому же читать статьи Джеляля в комнате, наполненной счастливыми воспоминаниями детства, было куда лучше, чем торчать в пыльной конторе в Сиркеджи, составляя договоры аренды для квартиросъемщиков, желающих обезопасить себя от нападок хозяев дома, или изучая документы из дела о тяжбе между пройдохами-торговцами. Он ощущал радостное возбуждение, словно чиновник, которому дали более интересную должность и предоставили более удобное рабочее место, – пусть все это и грозило в будущем бедой.
Второй раз за утро сварив себе кофе, Галип с тем же радостным возбуждением снова перебрал все зацепки, что были у него на руках. Статья «Извинения и насмешки» в свежем номере «Миллийет», что лежал под дверью, была ему знакома – впервые ее напечатали много лет назад. Стало быть, в воскресенье Джеляль не прислал в газету ничего нового. Это была уже шестая старая статья подряд, в запасе оставалась только одна. Если в ближайшие тридцать шесть часов Джеляль не отправит в редакцию новый материал, то в четверг газета выйдет без его колонки. Вот уже тридцать пять лет каждое утро Галипа начиналось с чтения статьи Джеляля. В отличие от многих своих коллег, Джеляль за все это время ни разу не оставил газету без своей колонки по причине болезни или отпуска. И одна мысль о том, что ее может не оказаться на второй полосе, вселяла в Галипа ужас. Это была бы настоящая катастрофа – сродни отступлению вод Босфора.
Чтобы не упустить ни одной возможной зацепки, Галип включил в розетку вилку телефона, которую выдернул тем вечером, когда пришел сюда, и перебрал в памяти все, о чем говорил с человеком, который представился Махиром Икинджи. Упоминания о «сундучном убийстве» и военном перевороте напомнили Галипу некоторые старые статьи Джеляля. Он достал их из коробок, внимательно прочитал и вспомнил другие статьи и отдельные места из статей Джеляля, где говорилось о разных Махди. Собрать вместе все отрывки, рассыпанные по множеству публикаций разных лет, оказалось непросто; это заняло так много времени, что за письменный стол Галип вернулся ужасно усталым, словно успел проработать целый день.
Когда в начале шестидесятых Джеляль писал статьи, неявно призывающие к новому военному перевороту, он, очевидно, руководствовался принципом, изложенным им в статьях о Мевляне: если публицист желает внушить широкому кругу читателей какую-нибудь мысль, он должен взбаламутить осадок их воспоминаний и извлечь эту мысль из глубин их памяти, словно древний галеон, несколько столетий пролежавший на дне Черного моря. Знакомясь с занимательными сведениями, выуженными Джелялем с этой целью из исторических источников, Галип, как хороший читатель, ждал, что сейчас будет взбаламучен осадок его воспоминаний, но оживилось лишь воображение.
Галип читал о пророчестве, согласно которому двенадцатый имам[140] посеет страх и ужас среди золотых дел мастеров с Капалычарши, использующих неверные весы. Читал о том, как сын одного шейха, провозглашенный своим отцом Махди, повел курдских пастухов и кузнецов штурмовать крепости (об этом рассказано в «Истории» Силяхдара[141]). Читал о юном посудомойщике, который однажды увидел во сне пророка Мухаммеда на заднем сиденье белого «кадиллака» с открытым верхом, что ехал по грязным мостовым Бейоглу. После этого юноша объявил себя Махди и поднял проституток, цыган, карманников, бездомных бродяг, мальчишек, торгующих сигаретами, и чистильщиков обуви на борьбу с бандитами и сутенерами… Все это представало перед внутренним взором Галипа в цветах его собственной жизни и собственных фантазий – черепично-красном и рассветно-оранжевом. Впрочем, затем ему встретилось несколько историй, пробудивших и его память. Читая о самозванце, который объявил себя сначала наследником престола, затем султаном Мехметом Охотником[142], а в конце концов и пророком, Галип вспомнил, как улыбалась Рюйя своей всегдашней, сонно-доброжелательной улыбкой однажды вечером, когда Джеляль рассуждал о том, нельзя ли заменить его неким Лже-джелялем, который писал бы за него статьи (это, сказал он, удастся тому, кто сможет пользоваться моей памятью, как своей). В этот же самый миг Галип с ужасом почувствовал, что его втягивают в опасную игру, которая может завершиться смертельной западней.
