Некоторые фотографии, как становилось понятно из надписей на оборотной стороне, Джелялю прислали в пятидесятые годы, когда помимо кроссвордов, кинорецензий и рубрики «Хочешь – верь, хочешь – нет» он занимался еще одной, носившей название «Лицо и личность». Другие были получены позже, после того как Джеляль в одной из своих статей написал: «Мы хотели бы увидеть фотографии наших читателей и опубликовать некоторые из них в этой колонке». Третьи, очевидно, пришли в ответ на письма Джеляля, о содержании которых Галип мог только гадать. Люди смотрели в объектив так, словно вспоминали эпизод из далекого прошлого или заметили где-то на горизонте слабую зеленоватую вспышку далекой молнии; так, будто привычным взглядом наблюдают, как медленно тонет в мрачном болоте их собственное будущее; так, будто они потеряли память и уверены, что она никогда больше к ним не вернется. Чувствуя нарастающее в глубине сознания безмолвное оцепенение, сродни тому, что застыло в выражении этих лиц, Галип догадался, почему Джеляль столько лет заполнял их буквами – лица, взгляды, фотографии, вырезки… Но когда он пытался использовать эту причину как ключ к истории его отношений с Джелялем и Рюйей, как способ найти выход из призрачной квартиры и понять, что ждет его в будущем, им тут же завладевала апатия, та же, что читалась на лицах с фотографий, а разум, вместо того чтобы устанавливать логические связи между событиями, только и мог, что блуждать в тумане смыслов, теснящихся между лицами и буквами. Так он медленно начал погружаться в кошмар, о котором читал на лицах.
Литографированные книги и полные опечаток брошюры рассказали Галипу о жизни Фазлуллаха, основателя и пророка секты хуруфитов. Тот родился в 1339 году в Хорасане[153], в городе Астрабад[154], что находится в тридцати километрах от Каспийского моря. В восемнадцать лет обратился к суфизму, совершил хадж и стал мюридом шейха по имени Хасан. Читая о том, как Фазлуллах странствовал, обретая опыт, по городам Азербайджана и Ирана, и о его беседах с шейхами Тебриза, Ширвана и Баку, Галип чувствовал непреодолимое желание тоже, выражаясь словами из этих книг, «начать свою жизнь заново». События жизни и обстоятельства смерти Фазлуллаха, в точности предсказанные им самим, казались Галипу вполне естественными для любого человека, решившего начать столь желанную для него новую жизнь. Сперва Фазлуллах прославился как толкователь сновидений. Однажды он увидел во сне себя самого и пророка Сулеймана[155]: они спали под деревом, на котором сидели и смотрели на них два удода; сны Фазлуллаха и Сулеймана перемешались, и две птицы слились в одну. В другой раз Фазлуллах увидел, как в пещеру, где он заночевал, пришел некий дервиш; вскоре этот дервиш действительно явился и рассказал, что тоже видел Фазлуллаха во сне: они сидели в пещере, вместе листая книгу, и видели в буквах свои лица, а посмотрев друг на друга, увидели в своих лицах буквы из книги.
Фазлуллах учил, что звук есть разделительная черта между бытием и небытием, ибо свой звук имеется у всякой вещи, перешедшей из небытия в реальный мир: чтобы удостовериться в этом, достаточно ударить друг о друга даже самые «беззвучные» предметы. Высшей же, наиболее развитой формой звука, несомненно, является слово, волшебное и священное, а оно состоит из букв. Буквы – знаки, выражающие суть и смысл бытия и представляющие собой земной образ Всевышнего, – можно без всякого труда увидеть на лице человека. На лице каждого из нас от рождения есть семь линий: две брови, четыре линии ресниц и линия между лбом и волосами. По мере взросления к ним прибавляется «поздняя» линия носа, и букв становится четырнадцать; если же учесть отдельно два их образа – умозрительный и реальный, более наполненный поэзией, – то становится понятно, что отнюдь не случайно слова Мухаммеда переданы в Коране при помощи именно двадцати восьми букв. Для того чтобы получить тридцать две буквы фарси, языка, на котором Фазлуллах говорил и на котором написал свою знаменитую «Книгу о вечности», нужно внимательнее рассмотреть линии волос и подбородка и разделить их надвое. Прочитав об этом, Галип понял, почему на некоторых фотографиях ли́ца и волосы разделены проведенной посредине линией – в случае с волосами это напоминало прямой пробор набриолиненных американских киноактеров тридцатых годов. Все это выглядело так просто и в какой-то момент показалось Галипу таким милым и наивно-детским, что ему снова стала понятна тяга Джеляля к играм с буквами.
