В точности как Он из статьи Джеляля, Фазлуллах объявил себя Спасителем, пророком, Мессией, которого ждали иудеи и к сошествию которого с небес готовились христиане, Махди, о котором говорил Мухаммед. Собрав вокруг себя в Исфахане семерых учеников, уверовавших в него, он начал проповедовать свое учение. Переходя из города в город, Фазлуллах рассказывал тем, кто его слушал, что понять смысл мира с первого взгляда невозможно, ибо мир противится этому; мир преисполнен тайн, и, чтобы проникнуть в них, нужно постичь загадки букв. Читая об этом, Галип чувствовал, как на душе становится легко и спокойно, как будто он получил простое доказательство того, что и его собственный мир преисполнен тайн, как ему всегда хотелось. Он догадывался, что умиротворение это связано именно с простотой доказательства: если верно, что мир преисполнен тайн, то верно и то, что кофейные чашки на столе, пепельница, нож для разрезания книг и даже покоящаяся рядом с ножом, словно сонный краб, его собственная рука указывают на существование другого, потаенного мира, которому принадлежат. Рюйя – там, в том мире, а он, Галип, – на его пороге, и скоро, очень скоро буквы, раскрыв свою тайну, помогут ему туда проникнуть.
Для этого нужно было посвятить еще немного времени внимательному чтению. Галип перечитал рассказ о жизни и смерти Фазлуллаха и понял, что тот увидел свою смерть во сне и позже принял ее так, словно продолжал видеть сон. Он был обвинен в ереси на том основании, что поклонялся не Аллаху, а буквам, людям и идолам, провозгласил себя Махди и верил не в истинный, всем доступный смысл Корана, а в свои собственные измышления, кои называл потаенным, скрытым смыслом священной книги. Его схватили, предали суду и повесили.
После казни Фазлуллаха и его ближайших последователей хуруфитам стало опасно оставаться в Иране, и они, следуя примеру поэта Насими, одного из учеников Фазлуллаха, перебрались в Анатолию. Насими погрузил книги своего учителя и другие хуруфитские рукописи в зеленый сундук, приобретший впоследствии легендарную славу среди адептов секты, и отправился в странствие по анатолийским городам. В маленьких медресе, где по углам дремали пауки, и в убогих текке, где шустрых ящериц водилось больше, чем дервишей, он обрел новых учеников. Проповедуя им, что не только Коран, но и весь наш мир исполнен тайн, он для подтверждения своих слов использовал примеры игры слов и букв, основанные на принципах весьма любимой им игры в шахматы. В одном из своих двустиший Насими уподобил линию и родинку на лице любимой букве и точке, букву и точку – губке и жемчужине на дне моря, себя – ныряльщику, что жертвует жизнью ради этой жемчужины, стремящегося к гибели ныряльщика – влюбленному, что жаждет приблизиться к Богу. Завершая круг, Бога поэт уподобил своей возлюбленной, за что был схвачен в Алеппо и подвергнут долгому суду. Затем его казнили, содрав с живого кожу, труп выставили на всеобщее обозрение, после чего разрубили на семь частей и всем в назидание похоронили в семи разных городах, где он нашел себе учеников и где знали наизусть его стихи.
Благодаря Насими учение хуруфитов быстро распространилось среди последователей тариката бекташи в государстве, которым правили потомки Османа, а через пятнадцать лет после взятия Стамбула им заинтересовался султан Мехмет Завоеватель. Султан читал сочинения Фазлуллаха, рассуждал о непознанности мира, о вопросах, скрытых в буквах, и о загадках древнего Константинополя, вид на который открывался из окон дворца, где он не так давно поселился; размышлял о том, каким образом любая труба, купол или дерево могут оказаться ключом к тайнам иного, подземного мира. Проведав об этом, улемы[156] из окружения султана составили заговор, в результате которого хуруфиты, коих султан мог бы приблизить к себе, были схвачены и сожжены заживо.
В маленькой книжечке, которая, если верить надписи, сделанной от руки на последней странице, была тайно отпечатана в начале Второй мировой войны в городке Хорасан, что близ Эрзурума, Галип увидел рисунок, изображающий казнь хуруфитов после неудачного покушения на Баязида II, сына Завоевателя: одним рубили головы, иных жгли на костре. Рисунок на другой странице, выполненный в той же по-детски наивной манере, показывал, как сжигают хуруфитов, не подчинившихся приказу Сулеймана Великолепного отправиться в ссылку; на лицах несчастных застыло то же самое выражение ужаса. В пляшущих вокруг их тел языках пламени, как и на предыдущем рисунке, читались буквы «алиф» и «лям» из слова «Аллах», но, что еще более странно, из глаз людей, которые горели в огне, составленном из арабских букв, текли слезы, похожие на латинские «о», «u» и «с». Таким образом, Галип встретился с первым откликом хуруфитов на реформу алфавита 1928 года, когда на смену арабской письменности пришла латинская, но, поскольку в тот момент его ум все еще был занят поиском ключа к загадке, которую надо во что бы то ни стало разгадать, он не придал значения увиденному и продолжил читать найденные в коробке материалы.
