Тысячи, тысячи тайн будут раскрыты,
Когда явит себя это спрятанное лицо.
К тому времени, как для горожан настало время ужина и смолкли сердитые свистки полицейского-регулировщика, доносившиеся с площади Нишанташи, Галип уже так долго рассматривал фотографии, что лица соотечественников перестали вызывать в нем всякое сочувствие; печаль, тоска и горечь утихли, слезы на щеках высохли. Не могли эти лица пробудить в нем более ни радости, ни волнения: он будто потерял всякую надежду и ничего уже не ждал от жизни. На фотографии он теперь смотрел с безразличием и апатией человека, утратившего все воспоминания, а вместе с ними – и будущее; в дальнем уголке сознания шевелилось и росло беззвучное оцепенение, грозящее охватить все его существо. Но он все продолжал рассматривать фотографии, даже за ужином (хлеб, сыр и спитой чай он принес с кухни), роняя на них крошки. Деловитый дневной шум за окном стих, пришло время ночных звуков. Теперь можно было услышать, как урчит мотор холодильника, как в лавке на другом конце улицы опускаются жалюзи и смеется, разговаривая с кем-то, Аладдин. Порой Галип внимательно прислушивался к какому-нибудь звуку, например к торопливому стуку каблучков по тротуару, а иногда, с невольным ужасом и изумлением, которое уже успело его утомить, подолгу вглядывался в какое-нибудь лицо, забывая обо всем, даже о безмолвии, потихоньку захватывающем его душу.
Тогда-то он и начал размышлять о связи между тайнами букв и значением лиц, не столько желая понять смысл черточек, нарисованных Джелялем на фотографиях, сколько потому, что хотел быть похожим на героев детективных романов Рюйи. «Чтобы стать таким, как эти герои, способные в любой момент обнаружить среди окружающих их вещей улики, – устало думал Галип, – достаточно поверить, что все предметы скрывают от тебя какую-то тайну». Он сходил в коридор, принес из шкафа коробку, в которой Джеляль хранил книги и брошюры про хуруфизм, а также вырезки из газет и журналов и тысячи фотографий и рисунков, связанных с этой темой, и принялся их изучать.
