Перебежав бульвар Ататюрка, Галип еще раз сказал себе, что если будет идти очень быстро – нет, еще быстрее, – то сможет увидеть знаки, изображения и буквы, которые предлагает ему город, такими, какими хочет их увидеть, такими, каковы они есть сами по себе, а не составляющими тайны. Стремительно пройдя по улице Тезгяхчилар, он свернул на улицу Кесерджилер и некоторое время шел, не читая названия улиц. Он видел построенные впритык друг к другу среди деревянных развалюх многоэтажные дома с осыпающейся известкой и заржавевшими балконными решетками, длинноносые грузовики сборки пятидесятых годов, детей, играющих с автомобильными шинами, покосившиеся электрические столбы, разрытые, да так и оставленные тротуары, кошек, роющихся в мусорных баках, сидящих у окна с сигаретой пожилых женщин в платках, уличных торговцев йогуртом, водопроводчиков, одеяльщиков.
Направляясь по проспекту Халыджилар вниз, в сторону проспекта Ватан, он вдруг свернул налево и дважды перешел дорогу. Потом, зайдя в бакалейную лавку выпить айрана, подумал, что ощущение, будто за ним следят, навеяно детективными романами Рюйи, впрочем он знал, что избавиться от этого ощущения будет так же непросто, как от мыслей о непостижимой тайне, хранимой городом. Он свернул на улицу Чифте-Кумрулар, на следующем же перекрестке свернул снова, на улице Окумуш-Адам уже почти перешел на бег, перебежал на красный свет проспект Февзи-Паша… Свернув в очередной раз, он прочитал на табличке: «ул. Асланхане»[181] – и испытал мгновенный приступ ужаса: если невидимая сила, присутствие которой он почувствовал четыре дня назад рядом с Галатским мостом, все еще расставляет по Стамбулу предназначенные для него, Галипа, знаки, то получается, что до постижения тайны еще слишком далеко.
Пройдя по многолюдному рыбному рынку, где на прилавках лежала ставрида, скумбрия и камбала, Галип вошел на двор мечети Фатих, к которой сходились все улицы. На просторном дворе ему не встретилось ни души, кроме чернобородого человека в черном пальто, ковылявшего по снегу, словно ворона. На маленьком кладбище тоже оказалось пусто. Усыпальница Мехмета Завоевателя была закрыта; Галип заглянул в ее окно и некоторое время смотрел внутрь, прислушиваясь к городскому шуму. С рынка доносились крики продавцов, расхваливающих свой товар, откуда-то издалека долетал гвалт детей на школьном дворе; на дорогах гудели машины, рычали моторы микроавтобусов и мотоциклов, на деревьях во дворе мечети щебетали воробьи и каркали вороны, где-то стучали молотком, открывали и закрывали окна и двери. Звуки улиц, строек, домов, деревьев, парков, моря, пароходов, кварталов, звуки всего города… Глядя сквозь пыльное стекло на надгробие Мехмета Завоевателя, Галип понял, что хотел бы оказаться на месте человека, который за пять сотен лет до его, Галипа, рождения завоевал этот город, с помощью попавшего в его руки хуруфитского трактата обнаружил присутствие в нем тайны и начал постепенно проникать в суть загадочного мира, где каждая дверь, каждая труба, каждая улица, мост, арка и чинара суть знаки, указывающие на нечто вне самих себя.
«Интересно, – думал Галип, шагая по улице Хаттат-Иззет в сторону Зейрека, – что было бы, если бы хуруфитов вместе с их трактатами не сожгли, если бы заговор против них потерпел неудачу и султану удалось бы постичь тайну? Что открылось бы ему тогда, если бы он прошел по улицам завоеванного им Константинополя, глядя, как гляжу сейчас я, на осыпающиеся стены, столетние чинары, пыльные улицы и пустыри?» Добравшись до старых зловещих зданий табачных складов в Джибали, Галип дал себе ответ на этот вопрос – ответ, который знал с тех самых пор, как прочитал буквы на своем лице: «Ему открылось бы, что он знает этот город, который видит в первый раз, так, словно уже тысячи раз ходил по нему». А для него, Галипа, – странное дело! – город выглядел так, словно только что был завоеван. Ему казалось, что все здесь он видит впервые: грязные улицы с разбитой мостовой, осыпающиеся стены, свинцово-серые жалкие деревья, дряхлые машины и еще более дряхлые автобусы, тощих – кожа да кости – собак и одинаково печальные лица похожих друг на друга людей. Ничего, совершенно ничего знакомого.
