– Тебе не приходило в голову, что для постижения тайны читатель должен принести тебе в жертву всю свою жизнь? Я именно это и сделал. Чтобы добраться до тайны, я ходил в государственные библиотеки, где зимой вечно не работает отопление, мерз там в пальто, шапке и шерстяных варежках и читал все, что ты написал, в том числе под псевдонимами и чужими именами: все эти романы с продолжением, загадки, портретные зарисовки, политические и поэтические репортажи – все, что угодно, если у меня было малейшее подозрение, что это мог написать ты. Если взять в расчет, что ты тридцать с лишним лет каждый день без пропуска писал по восемь с чем-то страниц, то в итоге получается сто тысяч страниц или триста томов по триста тридцать три страницы. Только за одно это наш народ должен поставить тебе памятник.
– И тебе тоже, за то, что все это прочитал, – усмехнулся Галип. – Что насчет памятников?
– Во время одной из моих поездок по Анатолии, ожидая автобуса в парке рядом с главной площадью крохотного городка, название которого сейчас не могу вспомнить, я разговорился с молодым человеком, присевшим возле меня на скамейку. Сначала он обратил мое внимание на статую Ататюрка, который указывал на автовокзал, как будто единственное, что можно сделать в городке, – это уехать из него. Затем я упомянул твою статью о памятниках Ататюрку, которых в нашей стране насчитывается не менее десяти тысяч, о памятниках, вокруг которых годами ездят пыльные автобусы, скрипят телеги и жужжат мухи; по праздникам к ним приходят, чтобы спеть гимн, военные в пропахшей потом униформе и лицеистки в платьях, от которых несет нафталином. Ты писал, что однажды наступит Судная ночь, когда сотрясется земля, а в небе будут сверкать молнии; в ту ночь все статуи Ататюрка оживут. Одни – в европейских костюмах, загаженных голубями, другие – в маршальских мундирах и орденах, третьи – на вздыбленных жеребцах, четвертые – в цилиндрах и в пальто с пелериной. Все они вдруг медленно зашевелятся, а потом сойдут с пьедесталов, усыпанных высохшими цветами, и растворятся в ночном мраке, а перепуганные люди, припав к закрытым окнам, будут прислушиваться к грохоту мраморных ботинок, медных сапог и бронзовых подков по мостовым. Выяснилось, что подсевший ко мне пылкий молодой человек тоже в свое время прочел эту статью и она так его взволновала, что он тут же написал тебе письмо, в котором нетерпеливо вопрошал, когда же наступит это светопреставление. Если верить его словам, в кратком ответном письме ты попросил его прислать тебе свою фотографию того же размера, что и для паспорта, а получив снимок, открыл ему тайну знака, который известит о приближении того дня. Впрочем, тайна, которую ты ему сообщил, не была «той самой» тайной. Я знаю об этом, поскольку молодой человек, многие годы убивший на ожидание в парке с фонтаном без воды и вытоптанной травой, потерял уже всякую надежду и рассказал мне поведанную тобой тайну, хотя ты и просил никому ее не выдавать. Ты показал ему второе значение некоторых букв и написал предложение, которое когда-нибудь появится в одной из твоих статей, – это, мол, и будет знак. Прочитав это предложение, молодой человек должен был расшифровать смысл всей статьи и приступить к действиям.
– Что это было за предложение?
– «Вся моя жизнь была полна подобными скверными воспоминаниями». Вот такое предложение. Не знаю уж, в самом ли деле он узнал его из твоего письма или просто придумал всю эту историю, но недавно я снова встретил такую фразу в одной из твоих заново опубликованных старых статей. Интересное совпадение, особенно если учесть, что в последнее время ты все твердишь, будто теряешь память или уже совсем ее потерял. Дай мне свой адрес, и я объясню тебе, что́ это все означает.
– Другие предложения?
