– Этот человек, который ни разу в жизни не видел трамвая – да и не увидит, скорее всего, уже никогда, – первым делом спросил меня, отличается ли новый стамбульский трамвай от старого, конного, по запаху. Я сказал, что главное различие, если не считать запаха лошадей, конского пота, состоит во флюидах, испускаемых мотором, машинным маслом и электричеством. Правда ли, уточнил он, что в Стамбуле электричество обладает запахом? Ты об этом не писал, но твои статьи навели его на такую мысль. Он попросил меня описать аромат только что отпечатанной газеты. Ответ содержится в твоей статье, вышедшей зимой пятьдесят восьмого года: смесь запахов хинина, подвального склада, серы и вина – головокружительное сочетание! Оказывается, газеты теряют этот запах за те три дня, что идут до Карса. Самый трудный вопрос был про сирень. Я никак не мог вспомнить, чтобы ты уделял этому цветку хоть какое-то внимание. А вот мой попутчик с блеском в глазах, словно старик, увлеченный приятными воспоминаниями молодости, рассказал, что за двадцать пять лет ты писал о запахе сирени трижды. Первый раз – когда рассказал странную историю об одном шехзаде, который измучил всех окружающих, пока ждал своей очереди взойти на престол: ты упомянул, что от его возлюбленной пахло сиренью. И еще два раза ты написал о маленькой девочке – скорее всего, твоей близкой родственнице, – которая в солнечный, но печальный осенний день впервые после летних каникул идет в школу в отглаженном переднике и с яркой лентой в волосах; в одной статье сиренью пахли ее волосы, в другой – голова. Это в самом деле было два раза или мы имеем дело с авторским самоповтором?
Повисло молчание.
– Не помню, – промолвил наконец Галип и, словно стряхнув с себя сон, прибавил: – Помню, как я обдумывал статью о шехзаде, но что написал, не помню.
– А вот тот торговец помнил. Помимо ароматов он еще очень интересовался топографией. Благодаря твоим статьям он не только представлял себе Стамбул в виде переполненной сокровищницы запахов, но и знал все твои любимые районы, даже те, о любви к которым ты никому не рассказывал, районы, которые ты исходил вдоль и поперек и считаешь исполненными тайн. Но точно так же как он не мог представить себе некоторые запахи, мой попутчик не имел ни малейшего представления о том, насколько далеко или близко друг от друга находятся все эти места. Я, благодаря тебе, тоже хорошо знаю эти районы и, бывало, приходил туда в надежде тебя найти, но на этот раз не стал себя утруждать: все равно по твоему телефонному номеру понятно, что ты где-то в Нишанташи или Шишли. Вот что тебе наверняка будет интересно: я спросил торговца, почему бы ему не написать тебе письмо, и выяснилось, что племянник, который читал ему твои статьи, не умеет писать. Сам торговец, понятное дело, грамоты не знает совсем. Ты сам однажды написал, что знание букв ухудшает память. Рассказать тебе, как мне все-таки удалось взять верх над этим знатоком твоего творчества, знакомым с твоими статьями лишь по слуху? Наш паровоз к тому времени уже приближался к Эрзуруму. Рассказать?
– Не надо.
– Несмотря на то что он отлично помнил все абстрактные понятия из твоих статей, он не мог наглядно представить себе, о чем идет речь. Например, он совершенно не понимал, что такое плагиат, или литературное заимствование. Племянник не читал ему ничего, кроме твоих статей, да он и не просил – ему было неинтересно. Можно было подумать, будто он полагает, что все в мире написано одним человеком или одновременно. Я спросил, почему ты снова и снова заводишь речь о поэте Мевляне. Он промолчал. Я спросил, в какой мере статья «Загадка тайнописи», вышедшая в шестьдесят первом году, принадлежит тебе, а в какой – Эдгару По. Тут он молчать не стал – сказал, что эту статью от начала до конца написал ты. Я спросил, что он думает о дилемме «суть рассказа и рассказ о сути», вокруг которой строилась ваша с Нешати полемика – мой попутчик называл ее «ссорой» – об Ибн Зерхани и Боттфолио. Он, не задумываясь, ответил, что суть всего на свете – это буквы. Он ничего не понял, и я выиграл.
– Аргументы, которые я выдвигал против Нешати в той полемике, опирались именно на идею, что суть всего на свете заключена в буквах.
