Если не приехал, значит — не простил. Не хочешь видеть. Или — бросить все, оседлать коня — как будет хорошо, небо, как будет хорошо… нет. Гордыня не позволит снова умолять — будь рядом, ты нужен мне… зачем лгать себе? — я просто боюсь. Боюсь, что нечего больше ждать. Что больше я — не нужен. Не нужен тебе".
Ни одного письма — только донесения, сухие неживые слова — сухие ломкие листья зимней осоки. Больше ничего. Словно ничего и не было. Глухая стена — не докричаться.
Потом не стало даже этого.
«Если бы можно было — снова — ладонь-к-ладони… что же мы делаем…»
Знал, что надеяться не на что. Что бесполезное это ожидание только выматывает душу. И все равно — ждал. Ждал, что распахнутся двери, и -
«Нет, это будет не вестник, а ты сам, тъирни, и тогда я скажу, как ждал тебя… ничего я не скажу, просто загляну тебе в глаза, и слова станут не нужны…»
Он медленно меряет шагами зал — бесцельно и тяжело.
«Как же пусто… Что со мной сегодня — словно петля на горле…»
…Фаэрни сполз с седла, с трудом удерживаясь на ногах, — стражи смотрели ошеломленно, один хотел спросить о чем-то, но темный неживой взгляд смел его с дороги, отшвырнул — юноша так и остался стоять, вжавшись в стену: никак не мог перевести дух.
Скорее… как медленно, невыносимо медленно плывут мимо стены, каждый шаг — сквозь смертную усталость, тело наливается тяжестью — только бы не упасть, успеть дойти, успеть сказать, успеть… Слабеющей рукой толкнул дверь — она не поддалась, и тогда из последних сил фаэрни ударился в нее грудью, как птица о прутья клетки.
Дверь распахнулась — словно кто-то всем телом ударил в нее; Вала стремительно обернулся. Мгновение он не видел ничего, кроме растерянных этих молящих глаз — протянул руки, выдохнув только:
— Тъирни?..
Гортхауэр пошатнулся, зажимая рукой горло. Странно неловко шагнул вперед и заговорил.
Думал, что заговорит.
Одно слово, смешавшееся со страшным хлюпающим звуком хлынувшей изо рта крови:
— Аэнтар…
Попытался выпрямиться, ломко, деревянно выгнувшись назад, — Мелькор уже был рядом, сдирая перчатки, — подхватил его, заставил опуститься на каменные плиты, оттолкнул уже — бессильную руку, сорвал бесполезную повязку — судорожно втянул воздух, борясь с внезапным удушьем, — и накрыл рану ладонью.
«Мало, что ли, что — создал, принял — нужно было, чтобы кровь смешалась… как т'айро-ири… нет, кровь нужно смешать на стали…» — последняя связная мысль, нелепая и отстраненная. Мир начал расплываться в глазах, заволакиваясь агатово-дымчатым…
Страх охватил Мелькора — нет, не страх: всепоглощающий нечеловеческий ужас, какого он никогда не знал, и подступающая пустота, и злой жар, сжимающий сердце, — душа, как ладони, без кожи -
«Он умрет — сейчас — умрет — из-за меня — и никогда…»
Что — никогда? Мыслей нет, есть только пустота, затягивающая, как раскаленный зыбучий песок, стальная удавка на горле -
«Таирни, не уходи, не уходи!.. — я не смогу быть без тебя, я не могу…»
Кровь. Белое,
…нет воздуха, и пустота рвет легкие изнутри, жалит тысячами игл, выпивает мозг, вытягивает душу — и нет боли, есть только пустота, которую нечем заполнить, — и никогда больше не будет ничего, кроме этой пустоты — потому что -
— Таирни… иймэ!..
"Я не отпущу тебя, я не отдам тебя — почему — почему ты — таирни, не умирай!..
Жизнь — сквозь пальцы — кровь…
Твоя жизнь…
Я никогда не мог тебе рассказать, не успел тебе рассказать — что ты для меня, я не умел, нет для этого слов — и почему мне всегда нужны были слова, зачем эта игра нелепая, ведь мог просто распахнуть душу — таирни, мэллтъе-тэи — таирни, почему, почему я не говорил тебе этого, что же мне делать — не оставляй меня!.."
Замерло сердце под ладонью. Дыхания — нет.
…Льир постучал. Подождал немного, потом осторожно приоткрыл дверь и шагнул в зал. Зала — не было. Был — туман, призрачные полотнища, колыхавшиеся на неощутимом ветру, волны неживых полупрозрачных трав, медленные тени чужих снов, и сквозь туман проступали стены — неверное мерцание, мертвая зыбь — до жути, до холодного озноба нечеловеческое, чужое, чуждое… И сердцем этого были — двое.
Льир стиснул горло холодеющими пальцами, пытаясь сдержать то ли вопль, то ли приступ неодолимой тошноты, потому что — не мог не узнать, и — не узнавал ни лица, ни безжизненного беззвучного голоса, повторявшего, как заклятье:
— С тобой что?
