Мысли быстро проносились в голове Гортхауэра, пока он стремительно шел к вратам. Пустые коридоры полнились эхом его шагов. Казалось, он здесь совсем один. Мысли были четкими и холодными.
Солнечный свет, слишком резкий и яркий после полумрака башни, ослепил Гортхауэра, он прикрыл глаза ладонью и потому не сразу увидел Лютиэнь. А увидев, остановился. Его охватило странное смятение.
— Иэрне… — беззвучно, боясь спугнуть наваждение.
Страшный удар в грудь опрокинул его на спину; горячая слюна капала на лицо, клыки волкодава впились в тело. Он не сразу почувствовал боль — да и, пожалуй, боль не была столь жестокой, как явь. Наваждение растаяло, остались лишь растерянность, горечь разочарования и почти детское горе. И, может быть, увидев эти странные, совсем не жестокие глаза, Лютиэнь приказала Хуану оставить поверженного.
— Ты, прислужник Врага, слушай! Если не признаешь моей власти над этой крепостью, Хуан разорвет тебя, и обнаженной душе твоей будет суждено вечно корчиться под взглядом твоего хозяина, полным презрения!..
Пес глухо зарычал.
— Я… сдаюсь… — еле слышно ответил Гортхауэр.
Миг — и Лютиэнь уже бежала по мосту. С трудом приподнявшись на локте, Гортхауэр посмотрел ей вслед. Сейчас она невероятно походила на Иэрне…
Им овладело странное ощущение — все равно, потому что все кончено. Осталось исполнить только одно. Он подозвал крылатого коня — мыслью: говорить не мог. Это совсем лишило его сил. С трудом взобрался в седло, оторванной от плаща полосой кое-как замотал рану — надолго не хватит, надо спешить… Пока есть силы — предупредить. И увидеть Учителя — в последний раз…
«Я — один, и лучше мне остаться одному. Не хочу, чтобы видели меня таким».
Ссутулившись, он стоит у окна. Что происходит?.. Как мучают — звуки, запахи, свет… все кажется слишком резким, любое прикосновение заставляет болезненно вздрагивать. Тяжело говорить, слышать людские голоса — слишком громкие, болью отдающиеся в висках, — что-то отвечать… Если бы он был человеком, подумал бы, что болен. Но он не человек.
Просто — осень: с тех самых пор, с той предосенней поры, когда в одночасье рухнул его мир в крови и пламени, это время стало для Бессмертного пыткой. Мучительный непокой — он не мог быть один, он не мог быть рядом с кем-то. Осенью он чаще всего уходил из замка: хорошо хоть то, что никто не спрашивал — куда. Уходил, чтобы после снова и снова возвращаться к тем, кто ждал его, к тем, кто верил ему; возвращаться, чтобы быть рядом, и никогда — вместе, никогда —
Среди сотен сейчас ему нужен был только один. И этот один — человеком — не был.
Смертная тоска не-одиночества.
Велль передал ему слова фаэрни: я приеду. И он ждал. Год, два, пять лет — ждал. Без надежды, уже почти не веря — ждал. Не упрекая даже в мыслях, смирившись с тем, что все кончено, — ждал. Ждал слова, хотя бы одного живого слова, пусть даже этим словом будет —
"Если бы ты знал…
