Он только отчаянно замотал головой — из сжатого спазмом горла не вырывалось ни звука, — но когда Льалль шагнул к дверям, озабоченно сдвинув брови и пробурчав что-то вроде: «Разберемся…» — привалился спиной к высоким тяжелым створкам, раскинув крестом руки, выдавив только:
— Нельзя…
— Ты что? Пусти… да пусти же, может, целитель нужен… Слышишь, что говорю? — пусти!
Льир только мотал головой, не в силах объяснить — там не нужен целитель, там никто не нужен, никто не поможет, потому что они не люди, они — не — люди — они…
Кажется, в какой-то миг он произнес это вслух, потому что Льалль уставился на него ошеломленно, придушенно выдохнув:
— Кто? Тано?.. Ты с ума сошел?!
И, с новой силой стиснув плечи Льира, почти отодрал его от двери, швырнул в угол, толкнул дверь:
— Айанто!..
Туман расходится, как полог.
Лицо.
Голубоватый просвечивающий лед, глубокие трещины во льду — черные. Бесконечно дорогое лицо, единственное — и не вспомнить имени, не сказать слова…
— Таирни… им энгэ, им къерэ, ийме — им эркъэ-мэи… — без голоса, как заклятье, как молитва, сухим ледяным шелестом дыхания, и слова распадаются на шепотные звуки, теряя смысл, рассыпаются шорохом невесомых осколков — не умирай, не уходи, не покидай меня, —
И, наверно, это слово оказалось — единственным, потому что глаза фаэрни утратили дымчатую серую полупрозрачность агата, в их светлой глубине полыхнула исчерна-огненным неправдоподобная, не вмещающаяся в человеческое тело боль, и страх, и отчаяние, словно кипящий металл в форму, — влившиеся, застывшие в беззвучных словах:
Он дотянулся — как же тяжело… — слабеющей рукой, накрыл руку Валы, стиснул изо всех сил, охваченный безумным страхом — только бы не соскользнуть снова в неживой туман — до боли вглядываясь в огромные эти странные глаза…
И в них увидел — себя.
…юный дерзкий —
Он видел себя.
…тревожные темные глаза — слишком юное лицо — рука, сжимающая рукоять меча, —
Он был — в Чертогах, во тьме, он сходил с ума от смертной тоски одиночества, теряя и вновь обретая надежду, и три сотни лет жил только памятью, перебирая режущие ее осколки, и ожиданием встречи, и страхом, что встречи этой может не быть:
Он стоял на коленях, прижавшись лбом к ледяному камню, и плакал звенящий вереск, и не было ничего, кроме глухой тоски слова —
