Распознавать их по лицам ни он, ни Кирилл пока не научились. Глаза у всех миндалевидные, слегка вытянутые, зрачки не оформлены в радужке, а плавно переходят, от черного к бесцветно стекловидному телу внутри глаза. Не сказать, чтобы лысые и гладкокожие, головы и места, где у человека брови и ресницы, покрыты пушком, заметным лишь при ближайшем рассмотрении. Четырехпалые. Мизинец, как таковой, отсутствует. Зато большой и три других пальца более чем работоспособны — длинные, а сама ладонь необыкновенно подвижная и эластичная. Сильно заужены в талии, какие-то уж слишком худосочные, то ли изголодались, то ли такими и были — и ноги, тоже удлиненные, развиты необычайно, приспособленные и плавать, и ходить по земле, и лазить по деревьям, соединяясь на сгибах не шарнирно, как у человека, а подобно шейным позвонкам, несколькими членами, прикрытыми коленной эластичной чашечкой, которая не давала им крутится во все стороны во время ходьбы. Одеваться предпочитали в серовато-зеленый обтягивающий защитный комбинезон, так что сразу и не понять, надето на них что-то, или голые.
— Теперь-то мы точно знаем, что над нами проводят эксперимент. Вряд ли бросили бы гуманоидов так надолго одних, не имея на то мысли поселить тут навеки. И они так думают, но надеются, что про нас вспомнят, Машка вчера сказала. Их вообще в лесу оставили. И никаких стражей у них сроду не было, они в школах все это изучают. Мы тут подыхаем, а тем сволочам, которые нас сюда засунули, хоть бы что! — бросил он с раздражением.
— Зато знаем теперь, что Семиреченская академия — межзвездное учреждение… Если сдохнем, считай, не сдали, — усмехнулся Кирилл.
— Интересно, сколько нас таких? Суки! — он озабоченно взглянул вдаль под своды сумрачных джунглей. — Чего доброго, перебьем друг друга…
— Матом не крой! Вдруг прослушивают! — предостерег Кирилл. Он безразлично пожал плечами. — Подружимся, будет, куда в гости слетать.
— Ты для начала хоть одно слово по-ихнему запомни! Вон они, гуманоиды, научат, со всею душой, было бы желание. Ишь, как стараются, нечета нам, оболтусам, — с иронией оскалился Макс. — Ну прилетел, а если не бельмес — ни спросить, ни поговорить. Ладно, пошли хворост собирать!
— Слышь, я не понял, а мы куда ползем? — шагая за другом, задумался Кирилл. — Может, нам что-то конкретное надо искать?
— Стороны света… — с досадой бросил Макс, остановившись у свежей навозной кучки. — Тебе ж сказали… Смысл!!! Вот и ищи! Ну-ка, помоги, ловушку поставить. Повезет, вечером будет жарить шашлыки. Эх, еще бы кетчуп с майонезом!
— Зато сивуху пей не хочу! — снова усмехнулся Кирилл.
— Вот-вот! Как бы с этими зелеными алкашом не стать! Для нас с тобой их горючее отрава, а для них… горючее и есть!
Самогон зелененькие точили с дерева без названия, добывая смолистый сок. Дерево, не мучаясь изысками, так и назвали — камрад бодяжный. Сначала как бы сладковатый пьянящий сок, а если упаривать на медленном огне, то из трубочки вытекал самый настоящий спирт, а на дне оставалась сладкая патока, которую использовали вместо сахара. Не сказать, чтобы пили они много, пара глотков, но все же, чтобы наполнить фляжку, сока требовалось много, приходилось останавливаться и ждать, когда натечет. Но не экономили, обрабатывая рану Кирилла — зажила она быстро, напоминая о себе лишь шрамом. Гуманоиды то и дело прикладывали руку к ране, втирая сальные выделения, которые кроме всего прочего содержали какой-то природный универсальный антибиотик.
То, что они рассказали о себе, уложилось в голове, наверное, только у Машки. Кирилл и Макс из всего этого поняли, что закрой зелененьких в закрытой банке — не пропадут. Их кожа имела пигмент, подобный хлорофиллу, который усваивал углекислый газ, и вырабатывал кислород, регенерируя поврежденные клетки. На свету в листве они были менее заметны, а в темноте бледнели. Молодые гуманоиды имели окрас салатовый, старики с возрастом становились буровато-зелеными и желтоватым или с красноватым оттенком, как вся растительность по осени. В организме их жила какая-то микроскопическая хрень, типа красных телец и лейкоцитов, усваивая тот самый углекислый газ и освобождая кислород. Она-то и светилась, когда зелененькие были сильно перевозбуждены или чем-то взволнованы, и именно ее они подсеивали в рану, чтобы залечить ее.
И гордились, их симбиотический дружок пользовался в галактике огромной популярностью, как наилучший медицинский препарат от всех хворей. В человеческом организме зелень в большинстве своем погибала, но что-то оставалось и дремало до тех пор, пока организм справлялся сам. Но стоило попасть в то место, где начиналось омертвение ткани, как тут же брались за дело со знанием, образуя нечто вроде смолы, которая становилась тканью, в соответствии с генетическим кодом.
