Весна началась прилетом гусей. Тучи птиц потянули с юга на знакомые болотистые угодья и заметались в растерянности, обнаружив вместо родных гнездовий серую поверхность моря. Птиц на побережье скопилось непредставимое множество: утки, чирки, гуси, кулики всех мастей, журавли и лебеди – все они толклись на одном месте, не зная куда податься. На них не нужно было охотиться, потерявшие голову птицы сами шли в руки.
Три дня странники отъедались нежным птичьим мясом, запасали гусиный жир, который мало чем уступает медвежьему, и коптили сладкие утиные грудки. Уника подбила пухом три теплые поддевки. На четвертый день троица вышла в путь. Балаган, уходя, оставили в порядке, даже кое-что из вещей, которыми прибарахлились за зиму и не смогли взять с собой, аккуратно разложили вокруг кострища. Делали так, хотя и знали, что возвращаться выпадет другим путем, а жердяная постройка без хозяев недолго простоит: осыплется хвоя с лапника, просочится внутрь дождь и сгноит все их добро.
Отправлялись на восток: туда потянула основная масса птиц и, значит, там мог оставаться сухой путь на север. Прежняя дорога через болотную тундру, мимо РытОй горы, мимо БуйнОй горы, закрылась, да и сами горы если и остались, то не горами уже, а островами посреди моря. Славно порезвился Кюлькас; где-то он гуляет теперь?
Зато шли не боясь встречных: немало лет пройдет прежде чем осмелятся уцелевшие – что люди, что чужие – выйти к недобрым берегам Кюлькасова моря.
Прошло совсем немного времени, и путешественники поняли, что, пожалуй, рановато вышли в путь. Снова ударили морозы, подтаявший было снег спекся плотной корой наста.
– Ничего, – утешал Ромар. – По плотному снегу ловчей идти.
И в самом деле, соскучившиеся по ходьбе ноги отмеривали за день такие концы, которые по весенней распутице одолеть было бы просто никак. Легко и быстро нашли то место, где заваленный изломанным плавником берег поворачивал к полуночи, и двинулись туда. Дня через три море осталось позади и теперь предстояло идти наугад. Сначала казалось, что они идут правильно: крутые увалы заставляли отступать сосняк, и Ромар рассчитывал, что не сегодня-завтра покажутся вдали скалы полуночных гор. Однако, день проходил за днем, а ничего похожего на горы не появлялось. Должно быть, они сбились с пути, зайдя слишком далеко на северо-восток. Вокруг уже не было и намека на лес, всюду тянулись открытые пространства, поросшие чахлым березовым кустарничком и кедровым стлаником. Солнце уже почти не падало за горизонт, но и к зениту не подходило, кружило бестолково словно в те времена, когда предвечный Дзар был еще вполне живым.
– Дома уже весна… – вздыхал иногда Таши. – А здесь еще снег рушиться не думает.
– Погоди, – увещевал Ромар, – еще рухнет снег, узнаешь, какова тут распутица. Ты погляди, это же болота кругом.
Таши глядел, но болот не видел: нет ни камыша, ни полузасохших осокорей, ни корявых сосенок, как в тех местах, где Слипь видали. Равнина кругом, ни дать ни взять – степь, только снегом усыпана. Хорошо еще, что наст плотный, идти удобно. А то бы без всякого болота потонули – в снегу.
Чуть не сутки путники шли к синевшим на краю земли вершинкам, но и здесь вместо целого кряжа обрели лишь несколько отдельно стоящих зубцов.
Каменные огрызки вздымались словно остров посреди замерзшего океана, видимые отовсюду. Таши мельком подумал, что если в этих краях обитают люди, то у них эта ничтожная в общем-то горушка считается, небось, за великое чудо, поднебесный столб, на который словно крыша опираются небеса.
Додумать мысль до конца Таши не сумел, потому что услышал вдалеке какой-то странный звук. Больше всего он напоминал порыкивание или ворчание. Так может пошумливать большой, уверенный в себе зверь, которому нет нужды ни скрадывать добычу, ни опасаться светло-серых полярных волков, таких огромных, что пяток их шутя задирает матерого медведя.
