Миронов: «Я ждал обыска, не хотелось терять ружье. Но если бы Квачков что-то замышлял, разве стал бы он брать ружье у человека, который находится в розыске?»
Чепурная: «Вы оформляли журналистское удостоверение на имя Степанова?»
Миронов: «Да».
Чепурная: «Вы оформляли журналистское удостоверение на имя Ветрова?»
Миронов: «Да, оформлял».
Чепурная: «Кто просил Вас об этом?»
Миронов: «Владимир Васильевич Квачков».
Чепурная: «Оформляли ли Вы журналистские удостоверения на псевдоним?»
Миронов: «Да, это обычная практика для журналистов и писателей».
Чепурная: «Квачков объяснял, для чего это ему нужно?»
Миронов: «Я не спрашивал. Ничего необычного в его просьбе я не находил».
Адвокат Михалкина: «К настоящему уголовному делу приобщена Ваша книга «Приговор убивающим Россию». Когда она была написана?»
Миронов: «Закончил я ее осенью 2004-го. В начале 2005-го она вышла».
Михалкина: «При каких обстоятельствах была издана данная книга?»
Вопрос судьей снят, как сняты и все последующие вопросы адвоката Михалкиной, касающиеся роковой книги. Кажется, судья ее прочитала и пуще сглаза боялась малейшей утечки информации из вольнодумной работы экс-министра печати России.
Михалкина меняет направление допроса: «Квачков высказывал неприязнь к Чубайсу, Вы с ним об этом разговаривали?»
Миронов: «Были более важные вопросы и проблемы».
Михалкина настаивает: «По свидетельству генерала Ивашова, Вы написали книгу «Чубайс — враг народа».
Миронов: «После 17 марта 2005 года средства массовой информации стали преподносить Чубайса как самого эффективного и предприимчивого менеджера, стало понятно, что провокация на Митькинском шоссе имеет далеко идущие планы».
Михалкина возвращается к опасной теме: «В лингвистической экспертизе утверждается, что в Вашей книге «Приговор убивающим Россию» приводятся высказывания, направленные против высших должностных лиц Российской Федерации, порочащие честь и достоинство этих лиц. Вы согласны с такой оценкой?»
Миронов-старший стоит на своем: «Книга — сплошь факты и документы. Если бы я ошибся хоть в одной цифре, меня давно бы уже привлекли к уголовной ответственности. Но, не имея возможности опровергнуть очевидное, мстят семье…».
Судья вспыхивает, как лучина, и потрескивает, разбрызгивая угольки: «Остановитесь! Вопрос привлечения Вас судебное заседание не интересует!»
Прокурор Каверин: «С какого периода Ваш сын начал посещать дачу Квачкова?»
Дача Квачкова в устах прокурора звучит как притон или ночной игорный клуб.
Миронов-старший: «После октября 2004 года. Было очень важно, чтобы Иван был на людях, чтобы в случае провокации всегда могли быть свидетели».
Прокурор: «Посещал ли Ваш сын дачу Квачкова в отсутствии ее хозяина?»
Миронов-старший успевает сказать лишь: «Я как-то с трудом себе представляю…», а прокурор уже влезает в его ответ с заранее приготовленной репликой: «Говорите как есть, не надо придумывать».
Отточенный приемчик прокурора, использованный им в ходе суда уже не раз: унизить свидетеля, заронить сомнение у присяжных в его искренности, неожиданно наткнулся на мощную контратаку. Миронов жестко: «Я ничего не придумываю! Когда я дал Вам повод так говорить о моих показаниях? Вы что творите, господин прокурор?!»
Пойманный на хитром подленьком способе давления на присяжных, прокурор Каверин кисло морщится. Потрепанное достоинство голубого мундира защитила судья: «Свидетель Миронов предупреждается о недопустимости нарушения порядка!»
Миронов: «Ваша честь, я не понимаю, почему Вы защищаете нечистоплотность прокурора, а не мои законные права? Где Ваша судейская объективность!»
«Прокурор лишь неудачно выразился», — огрызнулось судейское кресло.
Реабилитированный прокурор взорлил с новым вопросом: «А после 17 марта миновала ли угроза этих, ну, провокаций, против Вашего сына?»
Миронов: «Эта угроза, наверное, будет существовать до конца моих дней. После трех покушений на меня я уже ничего не исключаю».
Прокурор скоренько соскользнул с неожиданно всплывшей и очень неудобной темы покушений на Миронова-старшего: «С какого телефона Иван звонил Вам?»
Миронов: «С телефона, который у него был специально для меня и для матери».
Прокурор быстро, словно боясь не поспеть: «Назовите номер!»
Миронов: «Я и нынешний свой всякий раз проверяю, когда деньги на него кладу, а уж тот помнить… Я — писатель, а не математик».
Прокурор: «Согласно детализации телефонных переговоров Вашего сына в ночь с 16 на 17 марта, его пребывание зафиксировано базовой станцией в поселке Крекшино?»
Миронов: «Я ответил, что ответил. Иван позвонил и сказал, что он уже дома».
Прокурор: «Вам известно, где находился и чем занимался Ваш сын 16 марта?»
Миронов: «16 марта он мне звонил».
Прокурор заходит на новый круг: «Где находился и чем занимался Иван в ночь с 16 на 17 марта 2005 года?»
Миронов терпеливо: «Если он мне прозвонился в 12 часов ночи и сказал, что он дома, я надеюсь, что он лег спать».
Прокурор: «Что он лег спать — это Ваше убеждение?»
Миронов: «Быть убежденным — это быть рядом. Но и по телефонному мне звонку, и по показаниям на следствии его соседки Аллы Михайловны, — он был дома».
