Прокурор: «Ваш сын связывался по телефону с Александром Квачковым?»
Миронов: «Да, например, когда передавал мои книги для Военно-Державного союза».
Прокурор: «Имелись ли у Вашего сына интересы в поселке Жаворонки?»
Миронов: «Иван хотел сделать небольшой косметический ремонт бабушкиной квартиры, говорил, что, может, попробует договориться с рабочими Роберта».
Прокурор усмехается: «Ближе эту проблему нельзя было решить?»
Миронов: «Невозможно пустить к себе в дом абсолютно незнакомых людей».
Прокурор: «Проявлял ли Ваш сын какой-либо интерес к уголовному делу Квачкова, Яшина, Найденова?»
Миронов: «С самого начала я говорил ему, что это провокация с далеко идущими последствиями. Так что внимание было заостренным».
Прокурор с неспадающим жаром: «Откуда у Вашего сына компакт-диск с уголовным делом Квачкова, Яшина, Найденова?»
Миронов-старший остужает его пыл: «Это мой компакт-диск, переданный мною ему как доказательство провокации с далеко идущими последствиями. Там ведь с первых строк обвинительного заключения видно, как это грубо и нагло состряпано».
Адвокат Чепурная: «Ваш сын рассказывал, где был утром 17 марта 2005 года?»
Миронов-старший: «Дома он был, и тому есть авторитетные свидетели, которые это доказывали и суду, и следствию. И то, что Иван, несмотря на подтвержденное алиби, тем не менее два года отсидел в тюрьме и продолжает оставаться на скамье подсудимых, я воспринимаю не иначе как месть за меня».
Зловещим облаком слово «месть» зависло в судебном зале. Расплачиваться отцу за свою честную жизнь судьбой сына — что может быть горше.
Допрос исчерпан.
«У меня ходатайство, Ваша честь», — заявляет Миронов-старший. Негодования или изумления, чего там больше выплеснулось на лице судьи в тот миг, — трудно сказать.
«Какое еще ходатайство?! — взрывом громыхнуло в суде. — Вы — свидетель!»
Миронов спокойно пережидает бомбардировку: «Ну, а как же мои права свидетеля. Статья 56-я УПК Российской Федерации».
Судья, поупиравшись, сдается, выводит присяжных заседателей.
Миронов: «Прошу признать недопустимым доказательством лингвистическое заключение на мою книгу «Приговор убивающим Россию» …
Судья нетерпеливо втискивается между слов Миронова: «Право дачи оценки обвинению свидетелю не предоставляется. Иные ходатайства у Вас есть?»
Миронов надеется заставить судью хотя бы еще раз соблюсти закон: «Ваша честь, закон не ограничивает…».
Судья ледяным тоном: «Суд принял решение. Иные ходатайства у Вас есть?»
Миронов-старший: «Прошу ознакомить присяжных заседателей с содержанием книги «Приговор убивающим Россию», так как лингвистическая экспертиза искажает и извращает ее содержание, что неудивительно, когда лингвистическое исследование проводит специалист по северо-американским индейцам».
Пантелеева повторяет полюбившуюся ей формулировку отказа: «Право дачи оценки обвинению свидетелю не предоставляется!»
Спор судьи со свидетелем, вернее восстание свидетеля против беззакония судьи — какая уникальная для наших судов коллизия, где свидетель — практически уравненная в правах с подсудимым категория. Фыркнет, зыркнет на него судья, — и он уже затихорился, бедняга. А тут свидетель смеет выступать с ходатайством?! Крамола! Бунт! Крушение устоев! Погруженная в думу о непостоянстве общественного бытия, судья закрыла заседание, повелев народу освободить помещение. Народ покорно потек к выходу. Это привычное глазу овечье послушание сохранило в судье малую кроху уверенности в завтрашнем дне.
В судебном процессе все, как в театральном действе, есть завязка — оглашение обвинительного заключения, дальнейшее развитие — это предъявление вещественных доказательств, экспертиз, потерпевших, свидетелей, и, наконец, кульминация — показания подсудимых, после чего наступает развязка в виде приговора суда. Но только в судах с присяжными заседателями показания подсудимых становятся по-настоящему кульминационным событием процесса, когда народные судьи, пристально вглядываясь в лица обвиняемых, вслушиваясь в интонации их речи, вдумываясь в смысл, анализируя сказанное ими, решают по совести — виновен или не виновен человек в предъявляемом ему преступлении. И это отличает их от судей профессиональных, для которых показания подсудимых — тяжкое скучное бремя, пустой звук, ведь оправданий в «профессиональных» судах практически не бывает.
