Как показал в суде мой подзащитный, и это нашло подтверждение в представленных в деле материалах допроса и в обращении Ивана Миронова к Генеральному прокурору, сразу же после задержания 11 декабря 2006 года, он заявил о своем алиби. Алиби Ивана Миронова уже на следствии было подвергнуто самой тщательной проверке, вплоть до того, а действительно ли 17 марта 2005 года у свидетельницы Тараканниковой, подтвердившей алиби Миронова, выходной день. Отмечу попутно двойной стандарт оценки свидетельских показаний стороной обвинения, когда они изумленно вопрошают: «А почему это подсудимые, имея алиби, сразу о нем не заявили следствию?» Дескать, не было у них никакого алиби, иначе бы сразу заявили. Но вот Иван Миронов заявил о своем алиби в первый же день ареста и что толку?.. Мне претит, и как человеку, и как юристу, то оскорбительное уничижение, с каким государственный обвинитель, выступая в прениях, отзывался о свидетелях защиты, подтвердивших алиби моего подзащитного. Не имея никаких оснований сомневаться в их честности и порядочности, прокурор попытался выставить совестливых людей лжецами в издевательской форме «все, что было не со мной, помню». А потом еще удивляются, почему эти люди, зная о невиновности подсудимых, не приходят в прокуратуру. При этом сам государственный обвинитель не постеснялся тут же передернуть показания свидетельницы Кузнецовой, заявившей, якобы, что дочь пошла в церковь в свой первый выходной день после 14-го марта, и этот первый выходной день у нее, якобы, был 16-е, а не 17-е. Но вот протокол допроса Кузнецовой, озвученный в суде, здесь ясно говорится: «У моего умершего сына Андрея 14 марта день рождения. В день его рождения каждый год моя дочь ходит в церковь. В тот раз она 14 марта пойти не смогла. Она сказала, что пойдет в церковь 17 марта» (т. 14, л.д. 65–69).
Вообще меня поражает необъективный подход обвинения к свидетельским показаниям. Когда лыко в строку, то прокурор говорит о свидетеле Карватко — «достаточно неглупый свидетель». Когда показания того же Карватко не вписываются в схему прокурора, более того, не оставляют от умозаключений прокурора камня на камне, прокурор пренебрежительно бросает: «помните, как пел нам Карватко», хотя кроме самого прокурора здесь нам никто ничего не пел.
И вот его, государственного обвинителя, заключительный аккорд, — то, как он представил суду картину преступления, поразило меня, как юриста, новым словом в юриспруденции. Объясняя, почему в данном деле «при описании преступления конкретно не указано, кто какую роль выполнял при его совершении», прокурор уверял нас, что «это, в общем-то, при организованной группе особого значения не имеет — юридического значения», — подчеркнул он. «Хотя из материалов дела понятно, — рисовал нам картину преступления прокурор, — что кнопку привода в действие взрывного устройства нажимал Найденов, автоматами были вооружены те два человека, которые имеют опыт огневой подготовки — это Яшин и Саша Квачков, правда, Саша Квачков — стрелок никудышный», — тут же оговорился прокурор, вспомнив показания сослуживца Квачкова по работе в охране банка Зубкова, что Саша Квачков все зачеты по огневой подготовке сдавал всегда за деньги, если первый выстрел на экзамене сделал и промазал, дальше плати деньги и стреляй сколько пожелаешь, только плати. «Потому и не попал», — сделал вывод прокурор.
