Миронов: «Нам удалось установить круг людей, которые имели отношение к этой имитации, нам удалось определить промежуток времени, когда был произведен обстрел БМВ, нам удалось публично доказать и вам продемонстрировать все нестыковки и всю правду, которую скрывают от вас так называемые потерпевшие. Мы также установили мотив имитации. Доказательств же нашей вины в деле нет и быть не может. Мотивом, приписываемым нам обвинителями, является голословное утверждение о ненависти к Чубайсу — моей, Квачкова, хотя ни им, ни мной ничего подобного никогда не было сказано. Много говорилось на суде и о том, что Квачков называет этот режим оккупационным. Приводились цитаты из книг моего отца. Вы знаете, у нас в процессе стало модным цитировать всякие философские изречения. Особенно это практикует сторона обвинения. Я тоже процитирую: «Страна отворачивается от политического класса, который состоит из деградирующего отстоя. Фактически нынешняя власть лишает Россию лица, лишает места в мировой истории и культуре. Сегодня граждане лишены, по существу, и политических, и социальных прав. И вы говорите, что режим не оккупационный?!» Эти слова не Владимира Квачкова, эти слова не Бориса Миронова. Эти слова доктора философских наук Игоря Борисовича Чубайса, родного брата нашего потерпевшего, который задается риторическим вопросом: «И вы говорите, что режим не оккупационный?!» Так что вы хотите от нас, от населения страны, если собственный брат нашего потерпевшего имеет мотив на ненависть и, по логике прокуратуры, имеет мотив на уничтожение своего родного брата Чубайса. До какого же абсурда довела прокуратура народные настроения, градус общественного понимания сегодняшней ситуации и под каким соусом все это пытается преподнести! Здесь прозвучала пламенная речь представителя потерпевшего Л. Я. Гозмана. Он сравнил нашего потерпевшего с Александром Вторым. Хочется спросить: Анатолий Борисович, а корона не жмет? Если Вы хищнически сумели забрать власть и деньги в стране, уничтожив при этом все то, ради чего жил и работал Александр Второй, кто Вам дает право сравнивать себя с Императором. Кстати, у нас в России живые копии императоров находятся на стационарном психиатрическом лечении. Не случайно же рядом с Чубайсом его ближайший помощник матерый психиатр Гозман. Я думаю, наблюдение все-таки ведется. И мы дождемся того момента, когда Анатолий Борисович в связи с такими сравнениями будет обследован. И это те, кто сегодня здесь, с этой трибуны кричат: распните их! Те, кто вашими руками пытается совершить беззаконие. Здесь Гозман нам рассказывал, как началась гражданская война. Да она началась, когда Гозманы принялись орудовать в «чрезвычайках», когда по их приказам суровые товарищи в синих мундирах и лютые девочки в кожанках уничтожали русское офицерство и интеллигенцию, когда несогласных топили в баржах по обвинению в контрреволюции. Гражданская война началась тогда, когда в политической истерике товарищей Гозманов потонул голос Правды, который мы сегодня должны с вами отстоять. Ровно год назад, почти день в день, по вине Чубайса, который это не отрицает, семьдесят пять человек были утоплены в машинном зале Саяно-Шушенской ГЭС. Эта трагедия явилась…».
Судья встрепенулась, словно вспомнив свои обязательства перед Чубайсом: «Подсудимый Миронов, предупреждаю о недопустимости затрагивания вопросов, не относящихся к уголовному делу».
Но Миронов продолжает: «Как я понимаю, к этой кровавой годовщине Чубайс хочет подарить себе наш обвинительный вердикт, навсегда похоронив факт имитации…».
Судья на повышенной ноте продолжает внушать подсудимому лояльность к Чубайсу: «Я Вас останавливаю, подсудимый Миронов, предупреждаю о недопустимости затрагивания вопросов, не относящихся к уголовному делу. Хотя бы ради памяти погибших там людей».
Миронов: «Но это же прямой итог имитации покушения на Чубайса, Ваша честь! Сегодня на алтарь собственной безнаказанности в эту кровавую годовщину он хочет положить еще и наши жизни. В тюрьме я понял, что такое счастье. Это когда ты ни о чем не жалеешь, когда не поступаешься совестью и не попираешь правду, когда тебе потом не стыдно смотреть в глаза собственным детям… И когда не ждешь в спину проклятья или плевка от народа и общества, в котором живешь. Но, увы, бывают моменты, когда за порядочность приходится платить, и цену огромную. Передо мной был сделан выбор: свобода в обмен на оговор Квачкова».
Судья: «Я Вас останавливаю. Право на последнее слово — это не право на беспредел, на безнаказанность, это не право творить беззаконие в зале судебного заседания!»
