Черная пантера полностью

– Это прекрасное занятие продлится до утра?

– Посмотрим.

Свет лампы под абажуром цвета розовых увядающих роз мягко скользит по желтым драпировкам окон и двери и падает горячим золотым пятном на ярко-красный экран камина. Пьер смотрит и любуется.

– Пьер, ты спишь?

– Нет, не сплю. Я думаю о том, как женщины жестоки.

Свангильд растворяет окно. К ним доносится гул – сдавленный и звучный, – гул большого города, который движется, работает, живет.

– Слышишь, Пьер? Слышишь, слышишь? Париж шумит! Как море осенью… Ты знаешь, он приковал меня к себе, Париж. Я встретила бы на родине, может быть, больше уюта и тепла, чем здесь. Но я туда не еду, живу здесь – тоскующей, мечтающей о чем-то, чего я не могу пока понять, но чего я хочу. Здесь веет, в этом тусклом воздухе, над очертаньями громадных зданий, под низким небом, чем-то таким, что будит и зовет – вперед! И когда небо слишком низко спускается свинцовыми объятиями к земле, тогда я жадно протягиваю руки к небу, чтобы схватить мое неясное желание, которое, мне кажется, летает там, среди причудливых бегущих облаков. Я опускаю вниз пустые руки, а все-таки тоска не умирает и живет.

– Иди сюда, Ниниш! Ты будешь около меня говорить все твои слова – мурлыкать, словно кошечка. Я буду слушать.

Свангильд наклоняет над улицей голову.

– Смотри, смотри. Еще движение внизу. А скоро потухнут все огни, будет темно на улице, и холодно, и жутко, и тихо-тихо. И по Гобленам кое-где, близко от нас, будут прохаживаться женщины с набеленными лицами. Им холодно, им холодно. И они съеживаются, дрожат от холода, и от тяжелого жуткого чувства. И все же они стараются сохранить свой спокойный непринужденный вид и щегольским движением приподнимают юбки. Абсента им. И согреться, согреться. А под мостами, на нижних улицах, притаятся, когда ночь наступит, воры и бродяги. Им тоже нужно жить и нужно есть… Когда у меня сил побольше будет, то я пойду бродить по всему свету и узнаю всю жизнь – всю, всю жизнь.

И под всеми мостами я тоже пройду.

И Свангильд прибавляет со смехом:

– Тогда я не вернусь уже к тебе, Пьер: побоюсь тебя запачкать.

– О ком поешь так жалобно?

Джузеппе молча складывает весла на дно лодки своими темными руками. Его крепкое, сильное тело, обтянутое полосатой курткой и заплатанными панталонами, выделяется, словно живой силуэт, на фоне светлой, волнующейся резкими изломанными линиями воды.

– О француженке! Это он так поет о француженке!

Молодая, красивая женщина в белом капоте присаживается на каменную тумбу и, подняв свои стройные руки, поправляет прическу. В волосах ее, черных и пышных, золотою змеей блестит обруч.

– О какой?

– О замужней француженке. Приезжала тут с мужем и жила в той лачужке, с дверью в море, что находится возле палаццо.

Целыми днями она лежала на пороге, с голой шеей, полоща в море руки. И вот она влюбилась в нашего Джузеппе, хотела с ним куда-то убежать… Ты, говорит, сильнее и красивее моего мужа…

Торговка фруктами смеется, оскаливая зубы. И от ее неосторожного движения из корзинки упали зеленые фиги, обнажая свою розоватую внутренность.

Джузеппе сердится.

– Иди к себе, Тереза! Вон хозяйка с балкона зовет. Ведь ты на привязи, ты не свободная, – так и не забывай об этом. Посмотри, с какой яростью машут тебе эти жирные руки!

Тереза вздрагивает.

– Да, мне пора!

Ее лицо как будто блекнет, и не блестят ее красивые глаза. И ее стройная, высокая фигура, и ее пышная, тяжелая прическа становятся такими жалкими, и потускневшими, и грустными. Золотая змея ее обруча заблестела, как медь.

– Да, да, я – не свободная!

Она сжимается. Ее глаза с задумчивой покорностью глядят на море, на его вольную светящуюся ширь.

– О, как страшно Везувий горит, – говорит она тихо.

– Иди, Тереза! Будет плохо…

Торговка фруктами удобней взваливает на плечо свою корзину, приготовляясь уходить.

Тереза вспоминает о своей жизни, об унижении, которое ее зовет и ждет.

Она идет и оборачивает голову.

– Легла бы теперь в эти тихие волны и поплыла бы, поплыла… Но куда? Ведь везде для меня то же самое…

А Джузеппе спокойно садится на краю своей лодки, закуривая длинную, дешевую сигару.

– Совсем в неволе женщина… Я служу морю, а она…

Он мечтает. Он думает о Мариетте, живущей в горничных у старой англичанки.

– Мариетта накопит деньжонок, и я тоже… Мы женимся и будем жить около моря, в маленьком домике с раскрашенными потолками и с стульями, сплетенными из камыша, окрашенного яркою, зеленой краской… Море будет кормить и ласкать нас и наших детей…

Его зубы блестят под щетиной его жестких черных усов, и, улыбаясь, он глядит на море, мягко темнеющееся в прозрачном сумраке спокойного, приветливого вечера.

Он глядит на пурпурное пламя Везувия, вспоминая Терезу.

– Ее море не будет кормить и ласкать. Она морю чужая потому, что она продала свою жизнь и свободу… А почему же продала?