Черная пантера полностью

– Крылья нужны будут – крылья добудем. К небу стрелой полетим… гордо про темные бездны забудем… Мир осветим!

– Как бы высоко судьба ни хотела счастье забросить мое, – с муками сердца и с муками тела, – все ж доберусь до него!

Из глубины потемневшего сада песня летит. И у того, кто поет эту песню, сердце от счастья дрожит.

В небе луна посинела: холодно, жутко одной. Скоро она удалится с вялой бессильной тоской.

Песня из сада несется и льется: спеть нужно всю до конца. Скорбью и горечью дышат, как ядом, песни печальной слова…

Мы поднимались с надеждой безумной к дальней вершине из белого льда… Юность бывает всегда неразумной – нам не добраться туда никогда.

– Мы ведь не птицы; мы – люди бескрылые. Разве мы можем летать? Лучше вернемся мы тихо, унылые, – в наши берлоги от скуки зевать…

День загорелся веселой улыбкой, золотом мир зажигая, смеясь… И улыбаются старые люди, прежним безумствам дивясь…

– Глупая молодость! Как хорошо нам в теплом приволье сидеть и на равнины, гретые солнцем, с сытым довольством глядеть…

Если ж порой прорываются ноты боли, страданья, тоски – это тогда вспоминаются людям сада веселого сны…

Небольшая уютная комната тонет в голубоватом мягком свете. В камине горят угли.

Возле камина в длинном кресле сидит норвежец Освальд Морк. Его плечи широки; задумчивая меланхолия блестит во взгляде зеленоватых глаз.

Он медленно, как бы прислушиваясь и волнуясь, проводит по виолончели своим смычком: виолончель поет глубокими и бархатными звуками.

– Слушай, Камилла, – говорит Освальд, – это моя симфония «Когда мир спит…».

Звуки стали слетать серебристыми, чистыми нотами, и комната наполнилась воздушными видениями, прозрачными и светлыми. Они скользят, эти видения, словно живые и словно вызванные силой чар с родных утесов, задумавшихся и склонившихся над бурным морем.

– Ты чувствуешь? – сказал Освальд. – Пахнет морем и севером… И видения эти – родные туманы, поднявшиеся из глубин морских. А может быть, это – живые существа… Не знаю… Но слушай! Это она теперь. Она – видение, летающее над морями и над прибрежными утесами, купающимися в соленой пене волн. И до кого оно дотронется, это видение, кому оно покажется, тот до безумия влюбляется в него и умирает от любви. Если же оно заглянет в душу человека, то душа наполняется дивной, безумной мечтой. Человек этот сходит с ума. Ведь мечты не живут на земле… Знаешь ты?

Камилла медленно подходит к его креслу из своего угла и ласково проводит своей рукой по его волосам и по его губам.

– Освальд, ты так бледен… Не играй больше!

Освальд кладет смычок на стол.

– Камилла… Мне кажется, что это бледное видение взглянуло в мою душу. Когда я думаю об этом, то я так ясно чувствую, как мои волосы шевелятся от ужаса.

Она смеется звонким смехом и наклоняет голову к его плечу.

– Освальд! Освальд! Ведь я не допущу твое безумие приблизиться к тебе. Я отгоню его моей любовью.

– Да, пока ты со мной.

– Я всегда с тобой буду.

– А если не захочу, чтоб ты была со мной? Если я слишком буду презирать тебя?

– Презирать… Я думала, что ты свободнее, Освальд. За что же презирать? За прошлое?

– Да, да, за прошлое. Я пишу книгу – знаешь? – книгу о женщинах, проходящих по миру. Все эти женщины проходят. Ассириянки и вавилонянки, разбросанные по большим дорогам и отдающиеся всем прохожим «в честь богини Милиты». И Фрина, гетера Эллады, которую судьи оправдывают, посмотрев на ее обнаженное тело. И римские патрицианки, одевавшиеся по ночам в одежду куртизанок. Все… И во всех этих женщинах, проходящих по миру, таится желание расточать свое чувство, разрывать на куски и разбрасывать эти лохмотья по миру. И ты – такая. Когда я думаю об этом твоем прошлом, то мне не нужно – слышишь ли? – не нужно твоей любви. Иди к другим и предлагай им ложь твоего чувства. Какое может быть у тебя чувство, раз ты всю жизнь разменивала его на мелкую монету? И ты так щедро разбрасывала эти кружки из золота направо и налево, любуясь, как полетом бабочек с золочеными крыльями. И я люблю тебя, когда не думаю об этом. В небе одно ведь солнце, а падающих звезд, которые не могут жить на небе, так много-много бывает осенью. А мне не нужно падающих звезд, я хочу солнце.

Камилла смотрит на него остановившимся и побледневшим взглядом.

– Освальд, – говорит она с тихой грустью, – я не могу дать тебе солнце.

Освальд опять берет смычок, и медленные затуманенные звуки его симфонии «Когда мир спит…» льются такими грустными, страдающими, мягкими аккордами, как реквием над морем после бури.

Камилла молча слушает. Она садится у его ног на низенькой скамейке и смотрит на него: он ей дорог, она его любит. И она думает: «Видение взглянуло в его душу, наполнило ее безумной мечтой. Но это все же не безумие. Нет, нет! Желание “одного” чувства – не безумие… Идеал – одинокий, как солнце».

И она смотрит на него остановившимся и побледневшим взглядом. Губы ее красны, как яркие цветки склонившегося, дремлющего мака.

– Освальд! – говорит она тихо. – Освальд! Я остаюсь с тобой: ведь все же я отдаю тебе самую крупную из всех монет разбросанного мною чувства.