Лёша вздрогнул. Не вовремя он углубился в воспоминания. Развернулся правым плечом вперёд, уменьшая цель, и двинулся на князя. Тот шёл прямо, опустив дуло вниз. «Сыворотка оборотней. Это какое-то чудо-средство», – словно наяву услышал Баев Дашин голос. Значит… тяжело, даже смертельно ранить – не вариант. Только в сердце, насквозь. Но там рёбра, мощности хватит или нет? А в лоб? Или в артерию шеи, или… Лёша любил оружие, а не его историю.
Надо идти до конца. До самого барьера. И стрелять почти в упор, так вероятность убийства увеличивается.
Жаль, не пристреляться… Эти пистолеты всегда уводят куда-то в сторону, и весь вопрос лишь – в какую. Интересно, а сыворотка поможет монстру, если ему отстрелить пах? Там всё заново отрастёт или нет?
За шаг до барьера Лёша прищурил глаз, выцеливая. И вдруг что-то обжигающее ударило его в живот. Мир полыхнул алым, потом побелел, и Баев увидел совсем рядом зелёные травинки, торчащие из рыхлого влажного снега. «Я упал», – понял он. Стиснул левой рукой место, откуда толчками распространялась невыносимая боль. Приказал себе выносить. Опёрся другой рукой, сжимающей пистолет, о землю. Понял, что упал на колено и попытался подняться. Острая вспышка боли, мельтешащий туман, и сквозь его плотную густоту тонкий голос Тимыча:
– Лёха! Всё, дуэль завершена. Кровь пролита...
Баев поднял лицо. Кровавое марево бледнело.
– Князь, к барьеру, – прорычал Лёша и не узнал свой голос.
– Извольте.
Шаховской подошёл и встал рядом с дрожащей палкой.
Мир плясал, как корабль в шторм. Лёша заставил себя поднять невыносимо тяжёлый пистолет. Тщательно прицелился и выстрелил наугад, потому что мир разом потемнел. Отдача швырнула капитана на снег. Новая судорога боли почти заставила потерять сознание.
«Только бы…».
– Мимо, – резюмировал князь.
Баев глухо зарычал.
– Не мимо. Вы ранены, – весело отозвался Филарет. – Неплохой выстрел. С учётом раны…
Мир выцветал, становился серым, бледнел. Где-то засмеялась Даша. У неё был некрасивый, срывающийся, каркающих смех, но Баев его любил.
– Прости, – прошептали его губы, леденея.
На глаза упала тень.
– Прежде чем умрёте, у к вам меня вопрос: почему во время дежурства Трубецкая оказалась в баре?
Лёха почти не слышал его: тело свела судорога. Боль пронзила живот, сверлила мозг.
– Ответьте. Возможно, ваш ответ спасёт Трубецкой жизнь.
Баев заставил себя сосредоточиться. Попытался понять вопрос и, нырнув под новую судорогу, прохрипел:
– Я отпустил.
Он не знал, смог ли выговорить слова. Слышал, как вытекает кровь на землю, как в голове нарастает гул, чудовищный, разрывающий сознание. И вдруг увидел лицо врага совсем близко. Чёрные глаза смотрели, пронзая.
– Почему она не призналась мне?
Лёша не был уверен, что понял правильно. Но чувствовал: ответ важен. Для Даши. Он не понимал, почему, но сердце шептало: важно.
– Подставлять… не хотела… меня. Честь отдела...
Мир померк, захлебнулся в раздирающей боли.
***
Даша проснулась и обнаружила, что Лёша ещё не вернулся. Вставать не хотелось: девушка чувствовала себя избитой после всех пережитых потрясений. Она потянулась, уставилась в потолок, снова зарылась в одеяло. Но поняла: спать тоже не хочется. Встала. Спустилась: в доме стояла тишина. Нашла Лёшину рубаху и закуталась в неё.
Семь дней. Только семь дней, чтобы что-то изменить, и каждый дорог, но…
– Пусть будет шесть, – смалодушничала Даша.
Или наоборот: трезво рассудила. Ведь усталый мозг, усталое тело – это всегда минус. Нужен хотя бы день, чтобы прийти в себя, иначе можно не заметить выхода в тупике. Девушка прошла в душ, позволила себе понежиться в тёплых струях. Заглянула в зеркало и обнаружила, что пора стричься. Свои волосы она ненавидела: тонкие, пушистые, слишком жидкие, чтобы имело смысл их отращивать. А вот Лёхе они почему-то нравились. И когда любовникам хотелось немного поссориться, они порой выбирали эту испытанную тему: удобно потом мириться.
– Можешь хотя бы по плечи их отпустить?
– Вот возьму и сбрею!
И пожалуйста, всегда можно напомнить, что у них равные права, и что она – хозяйка своему телу. Ну и, конечно, потом следовало нежное примирение, потому как без последнего и первое незачем. А ничтожность повода не давала обидеться друг на друга всерьёз.
– Завтра, – прошептала Даша, сонно улыбаясь. – Постригусь завтра.
Пусть порадуется в этот вечер.
Прошла на кухню, заварила кофе. Выглянула в окно и увидела, что капризная питерская погода в своём духе: снег на тропинке растаял, превращаясь в серые лужи. А между тем, было уже часа три дня. Где там Баев? «Сгонять кое-куда с утра» обычно значило к двенадцати вернуться. Даша почувствовала досаду: ну в самом деле, неужели совсем не соскучился? Или Николаич вызвал? Ну так ведь можно и послать…
Настроение испортилось.
С чашкой в руках девушка вернулась в гостиную, плюхнулась на всё так же, как и вчера, застеленный диван, мимоходом удивившись, что Баев, против обыкновения, прошедшую ночь планировал спать не в собственной комнате, положила ноги на стол и включила телевизор.
И Влад же, да…