Она не стала ждать, пока Майкл припаркуется, вылетела из машины почти на ходу, бросилась к подъезду. Ключи были уже в руках. Инга сжимала их в правом кулаке, не замечая, что они больно врезались в кожу. Ей хотелось бежать быстрее. Ей казалось, что она двигается как в воде, как во сне. Коричневая дверь, пропахший кошками подъезд, две синие коляски под лестницей. Инга бросилась по лестнице вверх. Только на этаже, когда она увидела узкую щель незакрытой входной двери, Инга пожалела, что не подождала Майкла.
В квартире было тихо: старый сервант позвякивал от ее шагов, пыль плясала в лучах солнца на кухне. Она заметила немытую посуду в раковине: две чашки и два блюдца, несколько чайных ложек.
— Александра Николаевна! — громко крикнула Инга. Никто не шевельнулся, нигде не раздались шаги. Тишина.
Инга услышала скрип двери, шумное дыхание — за спиной стоял Майкл.
Он молча кивнул ей на дверь, открытую в комнату. Инга проследила за его взглядом и увидела, что над креслом возвышается аккуратно уложенная голова пожилой актрисы.
— Александра Николаевна, — тише повторила Инга и начала приближаться. Та не шелохнулась. Инга обошла кресло и тут же зажала рукой рот. Александра Николаевна сидела в спокойной, почти вальяжной позе — нога на ногу, голова чуть откинута назад. На ней были черные лакированные туфли, отглаженные, элегантные брюки. Седые волосы красиво завиты волнами, прядь к пряди, разорванная нитка жемчуга безжизненно свисала почти до ремня черных брюк. Глаза Александры Николаевны были закрыты, будто бы она решила прикорнуть после трудного и волнительного интервью. Все в ее облике было спокойно и беззаботно. Если бы не нижняя челюсть, которая неестественно отвисла, почти доставая до накрахмаленного воротничка ее единственной нарядной блузки — темно-синей, в мелкий полевой цветок.
Майкл, следовавший за Ингой, протянул руку к шее тети, чтобы пощупать пульс. Голова Александры Николаевны упала вперед, и Инга увидела под короткими завитками волос на затылке красный, едва заметный след укола.
— Очень холодная. Надо звонить «Скорую помощь». — Майкл достал телефон, руки у него тряслись.
— Я звоню в полицию.
Инга медленно осела на пол — ноги внезапно перестали ее держать. Она ни о чем не могла думать, не могла сообразить, уловить, поверить: то, что сейчас происходит — это реальность, и с ней теперь придется жить.
Майкл с усилившимся от волнения акцентом диктовал диспетчеру адрес. Инга тоже достала телефон. Архаров ответил почти сразу же.
— Я знаю, кто убивает стариков, — изменившимся голосом сказала она ему без вступлений и проволочек — очень тихо, будто боясь разбудить Александру Николаевну, у ног которой она сидела на полу.
— Я тоже, — спокойно ответил Кирилл. — Я стою напротив его черной полки.
— Со святыми упокой, Христе, души усопших раб Твоих, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная…
Инга стояла с зажженной свечой в руке, глядя, как в горячем воздухе ее огонька преломляются латунные подсвечники и оклады икон. В тесном приделе маленькой церкви было светло и жарко — длинные продолговатые окна пропускали много солнца. Священник вытирал лоб платком, но уклониться от лучей было невозможно. Он переворачивал страницы требника и продолжал чтение.
— Во блаженном успении вечный покой подаждь, Господи, усопшим рабам Твоим и сотвори им вечную память. Вечная память. Вечная память. Вечная память. Души их во благих водворятся, и память их в род и род…
Каждый раз, когда он с напева переходил на бормотание, Инге казалось, что Александра Николаевна чуть сдвигает брови, вслушиваясь в его слова, как будто они могли послужить ей напутствием перед дальней дорогой.
Отпевание подошло к концу. Инга наклонилась поцеловать нагретую солнцем и пахнущую пудрой щеку. Майкл стоял у изголовья тети долго, что-то шептал, держа ее за руку. Инга смотрела в сторону, боялась встретиться с ним взглядом.
Потом закрыли крышку.
Они сели в микроавтобус, по разные стороны от полированного гроба — несколько раз при крутых поворотах он больно давил Инге на ногу.
Закапывали трое парней в синих куртках. Подруги-соседки стояли поодаль, переговариваясь вполголоса и время от времени осеняя себя крестом. Тяжелый еловый лапник мягко лег на комковатый холмик.
Майкл переменился. Все его радостное любопытство — к жизни тети, к Москве, к Инге — как-то разом улеглось, сникло, как стихает внезапный порывистый ветер в сумерках полесья, разворошив гнезда и обтрепав ветки сирени. Он ни слова больше не сказал об Александре Николаевне, не заговорил с Ингой — просто так, как заговаривает живой с живым после вынужденного визита на погост. Возвращаясь с кладбища, Инга вспоминала его последний заинтересованный взгляд и последний обращенный к ней вопрос:
— Как у вас в России делают похороны?
Из дома Александры Николаевны он взял несколько полустертых черно-белых фотографий.
