«…как кляксы, как отвратительные пятна Роршаха не дают забыть, а только нагнетают воспоминания. Они истаптывают крестиками белый снег. И я молю их: поставьте крест и на мне, пусть будет так».
Инга открыла диалоговое окно.
Inga
Подключен(а)
Ты думаешь, это Туманов?
Indiwind
Подключен(а)
знаю
Инга набрала Штейна:
— Не приходи пока, я тебе сейчас кое-что пришлю… чтение на ночь. Прости. Под именем Толя — Туманов. Сведения достоверные. Все намного хуже, чем мы думали.
Конечно, они со Штейном опоздали к началу. Конечно, во всем была виновата Инга. Сначала ждали Катю из школы: «Я должна убедиться, что она дома!» Потом Инга красилась. Потом, когда они были на полпути к Ярославке, Олег объявил, что ему надо сделать крюк и заехать на Гастелло.
— Пока мы в этом районе, я на минуту заскочу. Денег мне там должны, вот что, — ответил он на возмущенный взгляд Инги. — И не делай вид, что деньги тебе неинтересны.
Они подъехали к серой блочной пятиэтажке. Олег исчез в темном подъезде и отсутствовал минут пятнадцать. Вышел злой, с силой хлопнул дверью.
Потом, конечно, встали в пробку на Ярославке. В дороге поругались. И только когда они бросили машину — у старого, поросшего мхом забора, над которым нависали косые елки и черные стволы еще голых лип, когда после смрада Ярославки в нос ударил запах мокрой земли с неуловимой горчинкой от просыпающихся после зимы деревьев, только тогда Инга почувствовала, что ее отпускает. Олег толкнул калитку — было открыто — и они очутились на стародачном участке, где когда-то рос сад, а до этого — лес, и старые деревья оказались сильнее рук и планов садовода, а может, и нескольких поколений обитателей этого места. И вот теперь лес наступал на запущенные грядки и клумбы, затенял кривые дорожки и ажурные деревянные окна дома и террасы. Все как было когда-то, между войнами и революциями, смертью стариков и рождением детей, в крохотные отрезки мирной жизни, которые тонкой пенкой бурлили по краям огромного города. Инге показалось, что она уже бывала в этом доме однажды, много-много лет назад.
Штейн насупленно молчал.
— Олежек! Смотри! Березовый сок!
— Если ты будешь тут газелью скакать по саду, мы всю съемку провтыкаем, — проворчал Штейн. — Заметь, я не назвал тебя козой!
Но Инга его не слышала. Она, запрокинув голову, смотрела куда-то вверх — на огромную покосившуюся березу.
— Ну кто так сок собирает! Надо же банку к стволу привязывать, а не тазик на землю ставить.
Инга встала на цыпочки, попыталась дотянуться до надреза на березе, но не достала. Тогда она открыла рот и стала ждать, когда очередная капля сока сама туда попадет. Рана на березе была большая, рваная. Как будто дерево задел бортом грузовик. Сок струился по стволу, по нижним веткам, потом каплями срывался вниз. Очередная такая капля пролетела мимо ее открытого рта. Штейн оживился, мигом расчехлил фотоаппарат и начал щелкать Ингу, которая застыла в ожидании новой березовой слезы.
— Не, ну точно с тобой козленочком станешь! — пробухтел он, щелкая затвором.
— Молодые люди! — окликнули их от входа. — Вы поэты?
— Поэты, — не моргнув глазом соврала Инга.
— Тогда поторопитесь. Наверху уже читают.
В прихожей им выдали бахилы, и они тихонько, стараясь не скрипеть половицами, поднялись на второй этаж, в небольшой зал. Дверь была открыта, стояла гробовая тишина. Штейн плечом задел шкаф, на него шикнули.
Все сидели на стульях. В дальнем конце комнаты под голой лампочкой замерла хрупкая девушка, было видно, как она волнуется, а потом зазвучал ее неожиданно низкий и красивый голос.
Вокруг захлопали. Штейн снимал. Инга искала среди собравшихся Владика.
Он сидел впереди, в двух рядах от нее, вполоборота. Тонкий точеный нос, крупный подбородок, темные глаза.
Прекрасен!
В этот момент он откинул со лба волосы — неожиданным женственным движением. Он сочетал в себе оба начала, и мужское, и женское, как древнегреческий андрогин.
— Владислав Туманов, — объявил ведущий вечера. — Актер, поэт и огромный талант.
По комнате пронесся вздох. Он был здесь всеобщий любимец. Инга со Штейном переглянулись. Олег поднял камеру, занял выгодную позицию.
