Я тянул время, наблюдая за бизнес-леди. Заходить в подъезд она раздумала, но и на лестнице не осталась — спустилась на тротуар. В машину не вернулась, пошла прочь, удаляясь от нас. Поземка вертелась у ног женщины: сопровождала.
Сейчас эта зараза была еле заметна.
— Дочитали?
— Да, — я вернул ему айфон. — Дуй за хлебом, мамка заругается.
Когда парень двинулся в том же направлении, что и бизнес-леди, я выбрался из машины и медленно побрел следом. Мало ли? Поэтому я и увидел, как женщина достает из сумочки какой-то предмет, роняет его на землю и, не собираясь ничего поднимать, ускоряет шаг. Я тоже ускорил было шаг, даже собрался окликнуть Валерку — и обругал себя за мнительность.
Не гранату же она бросила, ей-богу!
А даже если гранату? Я все равно ничем не смогу помочь. Не в том ты состоянии, Ромка Голосий, чтобы закрыть парня от осколков своим грешным телом. Нет у тебя тела, так и запиши. Кричать «Ложись!» поздно: пока он услышит, сообразит, послушается…
Валерка остановился. Наклонился, подобрал то, что уронила женщина. Глянул ей вслед — бизнес-леди свернула в подворотню, как если бы решила срезать путь к метро. И кинулся вдогон, словно его черти гнали.
Ну и я кинулся.
Где они? Ага, вон, у гаражей. Что с Валеркой?!
Ничего особенного.
— Вот, вы уронили…
— Ой, спасибо! Как же я не заметила…
Женщина держала в руках бумажник. Обычный дамский бумажник желтой кожи. Толстый, аж лопается! По всей видимости, бумажник был туго набит деньгами, карточками, бог знает чем еще. Я перевел взгляд с бумажника на женские ноги, будто сексуально озабоченный ловелас, возбужденный ранней весной.
Нет, поземки не было. Сбежала. И жиличкой от рассеянной бизнес-леди больше не пахло. Сгинул запах, выветрился.
— Вот, это тебе, мальчик…
— Что вы, не надо…
— Обязательно надо. Бери, иначе я обижусь…
Она двинулась назад: ко мне, мимо меня, обратно на улицу. Видимо, вспомнила, что собиралась домой. Валерка тоже вернулся. Вид у парня был удрученный.
— Сто гривен, — сказал он.
— Что?
— Она дала мне сотню. Дядя Рома, я не хотел брать, честно! Но Полина Григорьевна сказала, что обидится… Может, мне ее догнать? Вернуть?!
— Купи себе конфет, — отмахнулся я. — И маму угости. Вы знакомы?
— С мамой?
Он засмеялся.
— С этой… С Полиной.
— Нет. Впервые вижу.
— А откуда ты знаешь, что она — Полина Григорьевна?
Он пожал плечами:
— Так видно же! Это вы шу̀тите, да?
Видно ему. Ему, значит, видно.
— Дядя Рома! Дратуте!
Дратуте? Это что-то новенькое. Небось в сети подхватил.
— Опять за хлебом? Куда в тебя столько лезет?
— Не-а! — он смеется. — За кефиром!
Выбираюсь из машины. Тащусь за ним, метрах в двадцати. Делаю вид, что гуляю, что я просто так. Валерка делает вид, что не замечает меня. Машет сумкой — синей, расшитой алыми маками, явно маминой; бодро топает к ближайшему гастроному.
Оба стараемся, притворяемся.
Каждый при деле.
Мне вчера сделали выговор. Наши, бригада. Твое дело, сказал дядя Миша, город объезжать. А в засаде сидеть, лодыря гонять — много ума не надо. Что, Рома, жильцы у нас закончились? Или нюх тебе отбило?
С утра честно объезжал. А к полудню — снова здоро̀во, опять здесь.
Как медом намазано!
Зачем я его сопровождаю? Что может случиться с мальчишкой среди бела дня в центре города? Если, не приведи бог, ракета прилетит — так я все равно пустое место. От меня помощи, как от козла молока. Бизнес-леди? Кошелек, черная поземка? Вчера прекрасно обошлись без Романа Голосия.
Еще и сотку парень заработал.
Рядом с гастрономом — кофейный киоск. Два высоких столика без сидений. За ближайшим — молодой, едва за двадцать, чернявый солдатик. Вооружился парой картонных стаканчиков: из одного отхлебывает, другой ждет своей очереди. Солдатик увлеченно болтает с кем-то по смартфону: куртка нараспашку, шапку снял. Ну да, солнце припекает, земля па̀рит — так и самому запариться недолго, в зимней-то форме. Еще и кофе горячий.
Кофе мне захотелось — спасу нет!
Солдатик прячет смартфон в карман, хмурится.
— Эй, пацан! Капучино хочешь?
— Я?
Валерка удивлен. Вряд ли его часто угощают на улице.
— Ты здесь других пацанов видишь?
— Это же ваш капучино!
— Лишний стакан образовался. Взял для друга, а у него облом. Перезвонил: не придет. Угощайся! Не пропадать же добру?
— Спасибо…
Валерка закидывает сумку на плечо, берет стаканчик обеими руками. Аккуратно, чтобы не обжечься, делает глоток. С чувством повторяет:
— Спасибо!
И, внезапно расхрабрившись, спрашивает:
— А вы с фронта, да?!
Солдатик не отвечает. Молчит, кусает губы. Выцветает, из чернявого делается блеклым, невзрачным, никаким. На лицо его нисходит отсутствующее выражение, словно он не здесь, а где-то. Будь он мертвым, вроде меня, я сказал бы, что его накрыло. Что сейчас беднягу неодолимо влечет прочь, за грань, куда в итоге уходят жильцы, куда рано или поздно уйдем все мы.
И пахнет жильцом! Самую малость, и все же…
Щурюсь. Вглядываюсь. Принюхиваюсь. Да нет, живой. Точно, живой! А я чую запах жильца: неуловимый, ускользающий.
Скользкий.
Чую, а теперь и вижу.
