При ярком солнце она почти незаметна даже для меня. Побледнев, утратив искристый угольный блеск, черная поземка скользит меж столиками. Завивается «восьмерками» и петлями, облизывает ноги солдата в стоптанных берцах. Па̀рит, притворяясь землей, подсыхающей на солнце, норовит слиться с ней, остаться незамеченной. Дымит помаленьку — хищный дым ползет, тянется; как слепой, шарит зыбкими пальцами по лицу солдатика. Тот дышит испарениями поземки — и от него все сильнее несет жильцом.
Вот, моргает. Глаза красные. Кашляет: долго, хрипло. Достает пачку «Кэмела», чиркает зажигалкой. Глубоко затягивается, выпускает облачко дыма — табачного, сизого.
— С фронта? Ага, с фронта. Откуда ж еще?
— В отпуске, да?
— Догадливый ты, пацан! Завтра обратно. На нуль.
— Как оно там? На этом, на нуле?!
— По-всякому. Если затишье — чай пьем, байки травим. Оружие чистим, магазины набиваем. Лафа! А начнут садить из минометов или с арты — тут не зевай, ныряй в блиндаж. Поначалу страшно было. Теперь ничего, привык.
— А вы давно в армии?
— Давно. С твоих примерно лет.
— С моих? Не берут же до восемнадцати!
— Верно говоришь, не берут. Я в четырнадцатом сунулся в военкомат — меня погнали: мал еще. Так я из дома сбежал. Добрался до фронта: на автобусе, автостопом, в конце так, пешком.
— Ух ты!
Глаза у Валерки горят.
— Не слушай его! — ору я парню. — Не слушай!
Куда там! Если Валерка кого и не слушает, так это меня.
— Прибился к добробату. Они сначала тоже погнать меня хотели. А тут обстрел, атака, опять обстрел — не выбраться с позиций. Короче, остался. Патроны подносил, магазины заряжал. С донесениями бегал, когда связи не было. Потом выдали мне автомат, броник — все как полагается. Ты, сказали, теперь настоящий боец. С тех пор и воюю…
— А родители ваши? Небось, переживали?
— Он тебя грузит! — надрываюсь я. — Врет, сволочь!
Бесполезно. Как лбом в стену.
— Переживали, конечно. Я им позвонил, когда смог. Ругались, требовали, чтоб вернулся немедленно. А я уперся! Зато, когда в первый отпуск приехал, знаешь, сколько радости было? А как я БТР с РПГ подбил — гордиться стали! И сейчас гордятся. Волнуются, конечно, но на дембель уйти не просят. Куда тут на дембель, если война? Кто ж страну защищать будет?
— Он врет! Ну, сволота… Сын полка, мать его!
По нулям. Глядит солдатику в рот, глаза — два костра.
— Не вздумай! Не вздумай на фронт сбегать!
Шагаю ближе:
— Иди за кефиром, придурок! Быстро!
Черная поземка дымит, вскипает. Взметнувшись вверх, пляшет вокруг солдата и Валерки. Корчится, извивается, словно ее вынудили водить хоровод на раскаленной сковородке. Мерзость хочет жрать, поглощать, отнимать, а сейчас ей приходится отдавать, жрать саму себя, чтобы исходить удушливым дымом…
Рвусь к Валерке: достучаться, докричаться, утащить прочь.
Дым усиливается. Встречает меня, лижет руки, лицо. Я инстинктивно задерживаю дыхание. Холодно. Очень холодно. Зима вернулась; февраль прошлого года, первый день войны. Тону в жутковатой, липкой невидали — ледяной смоле. Не знаю, сколько сил истратила поземка на этот обезумевший дым; знаю только, что мои силы на исходе. Пальцем шевельнуть — и то дается неимоверным трудом. Холод продирает до костей. Словно Терминатор, угодивший в жидкий азот, я еще со скрипом двигаюсь, но вот-вот застыну, заледенею, рассыплюсь на куски.
Кончается запас воздуха. Мертвым не нужно дышать, но воздух этого не знает, он все равно кончается, и я не выдерживаю — делаю вдох.
Руки не слушались. Пальцы задубели.
Не иначе как чудом мне удалось открыть дверцу и вывалиться из машины наружу, на жирную подсыхающую землю обочины. Так младенец вываливается из чрева матери в неуютный, неприязненный, полный забот мир. Солнце падало с неба на голову, долбило жертву острым клювом. От его блеска болели глаза.
Я зажмурился. Отполз подальше, на асфальт.
Холодно. Как же холодно! Машина. Надо вернуться в машину. Согреться. Спрятаться. Никуда не выходить. Не рождаться. Не умирать. Почему я был в машине? Проклятье, как я здесь оказался?! Когда успел?! Гастроном, кофейный киоск, два столика… Как вышло, что я сидел в своей машине?
Валерка!
Солдат. Черная поземка.
Валерка, я тебя бросил. Я угорел. Прости.
