Со второй попытки мне удалось встать. Сначала на четвереньки, затем в полный рост. Валерка, да. Машина. Нет, не машина — Валерка. Ноги подгибались, когда я заковылял обратно. К киоску, столикам, солдату…
Мимо меня с рычанием пронеслась грязно-рыжая молния.
Жулька?
Я, как мог, прибавил ходу.
Они были там: Валерка, солдат — и черная поземка. Тварь мела вокруг них, заключив в кольцо из дымящейся угольной пыли. В пяти шагах от столика припала к тротуару Жулька: шерсть дыбом, уши прижаты, пасть оскалена. Клыки такие, что и волк обзавидовался бы. Собака захлебывалась оглушительным, истошным лаем. От него звенело в ушах, ёкало в груди и хотелось удрать на край света от бешеной твари, в которую превратилась безобидная дворняга.
Редкие прохожие ускоряли шаг. Оглядывались с нескрываемой опаской, спешили перейти на другую сторону улицы.
«Мы с Серым просили, — вспомнился мне рассказ Валерки, — чтобы нас с Гучем гулять отпускали. Ну, без взрослых. Это когда еще войны не было. Нет, не разрешали. Он поводок изо всех сил тянул, вырывался. Мы удержать не могли. Даже вдвоем не могли…»
Жульку не удержали бы и вдесятером.
Из-за киоска вывернул бородатый здоровяк. Натуральный рокер: бандана с черепами, темные очки, косуха нараспашку — и мятая сигарилла в зубах. На поводке рокер вел черного «немца». Вернее, это «немец» вел — тащил! — хозяина прямиком к столику.
— Ральф, стоять! Стоять, я сказал!
Ральф честно встал бок о бок с Жулькой. Фыркнул и вдруг разразился лаем: грозным, басовитым.
Движение поземки сделалось дерганым, рваным. Она дрогнула, распалась на отдельные пряди. Казалось, дюжина кобр встала на хвосты, раздула капюшоны. Кобры потянулись к собакам, отпрянули. Снова потянулись…
Рядом с Жулькой и Ральфом образовался мелкий рыжий шпиц, затявкал на поземку. Несмотря на писклявый голос, смешным шпиц не выглядел: яростью он мог бы поделиться с Ральфом.
К собакам присоединился ухоженный белый пудель; от гастронома, вырвав поводок из рук хозяйки, бежал поджарый «боксер». И поземка не выдержала: в панике заструилась прочь, лохматясь неопрятными космами. Растеклась у входа в отделение банка, припала к земле, притворившись ветошью и не отсвечивая.
Собаки продолжали лаять.
Солдатик заморгал, глупо приоткрыл рот. Выдохнул облачко стеклистого дыма, закашлялся. Взгляд сделался осмысленным, щеки порозовели.
— Эй, чего это они? Взбесились?!
— Жулька! Что ты творишь?!
Кинувшись к Жульке, Валерка ухватил ее за ошейник. Я не знал, откуда у собаки взялся ошейник, да это сейчас было и неважно. Молодец парень, добыл где-то. Чтобы за бродячую не приняли.
— Сдурела? Все хорошо…
Собака прижалась к Валерке, однако лаять не перестала.
— Фу! Фу, кому сказано! Нельзя!
Валерка осекся. Не выпуская Жульку, уставился на вход в банк:
— Дядя Рома… Это она? Она, да?
Я расслышал его даже сквозь громовой лай.
— Она самая.
— Черная поземка?
— Да.
— Я ее вижу.
Он отпустил Жульку, вновь глянул в сторону банка. Поземка, словно догадавшись, что ее обнаружили, перетекла левее, к булочной.
— А теперь не вижу!
— Вон она.
Я указал рукой, куда смотреть.
— Все равно не вижу…
Он ухватился за Жулькин ошейник.
— Вижу!
Поземка слилась за угол, исчезла. Минута, и собаки угомонились. Побрели за хозяевами, виновато поджав хвосты и выслушивая порицания.
Валерка обернулся к солдатику:
— Извините! А вас в какой добробат взяли?
— Добробат? — удивился солдатик. — Какой еще добробат?
— Ну, когда вы сбежали. На фронт.
— Я?! Сбежал?
— Давно, еще в четырнадцатом…
— Ты, пацан, что-то путаешь. Я в ВСУ служу, по мобилизации. С прошлого сентября.
— А как же…
Валерка совсем растерялся:
— Как же БТР? Из РПГ?!
— Я РПГ и в руках-то не держал. Я связью занимаюсь, при штабе. У тебя голова в порядке, а? К врачу сходи, что ли! Ладно, мне пора.
Не оглядываясь, он пошел прочь.
— Это он из-за нее? — спросил Валерка, печальный и несчастный. — Ну, рассказывал всякое? Из-за черной поземки?
Я кивнул.
— Понятно. Спасибо, дядь Ром…
— Жульке своей спасибо скажи. Я к тебе ни подойти, ни докричаться не мог, пока эта пакость вокруг мела.
Валерка принялся тискать довольную Жульку: молодец, значит, умница и красавица. И мне тоже погладить дал. А потом вспомнил, что ему надо за кефиром. А я потащился обратно к машине. О машине я теперь думал с некоторым страхом, но особого выбора у меня не было.
Главное, следить, чтобы автомобиль не превратился в раковину. За собой следить, в смысле.
— Ой, Ниночка Петровна, я прямо вся извелась! И так ночами не сплю из-за тревог, а тут еще эта собака… Он же ей в подвал полквартиры перетаскал! Одеяло, мой плед, второе одеяло, легкое. Еды столько, будто он слона там кормит. Ошейник где-то раздобыл, купил, наверное. Не знаю, откуда у него деньги…
— Ошейник я дала. У меня от Чапы остался.
— Ниночка Петровна, хорошо, что вы сказали! Я вам сейчас денег отдам, за ошейник…
— Любаша, дорогая! Что вы такое говорите? Какие деньги, я просто так…
— Нет, я отдам.
— А я не возьму. И не просите! В ошейнике есть кармашек, мы туда адрес положили. Номер дома и моей квартиры, на всякий случай. И Валерочкин телефон…
— Вашей квартиры? Почему вашей?
