Про уроки в технических помещениях метро писали много. Выкладывали снимки импровизированных классов: столики из пластика, желтые и зеленые, такие же яркие стулья, на стенах — забавные картинки. Напротив входа — стол посолиднее, для учителя. Говорили: убежище, звукоизоляция, поездов практически не слышно. И в случае обстрела — нормально, никто не пострадает, можно не волноваться. Родителям по три раза на день выставляли в интернете памятки: детям с собой давать питательные батончики, бутылку с водой, влажные салфетки. Желательно — одеяло, легкое и теплое. Обязательно — телефон с зарядкой; если есть, положить в рюкзак пауэрбанк.
Да, еще записку в карман: ФИО ребенка и контакты родственников — имена, телефоны, адреса.
— Это для маленьких, — отмахнулся Валерка. — Их надо учить этой… Как ее? А, коммуникации.
Я вздрогнул.
«Надо коммуницировать», — как в ухо прошептали.
— А ты большой?
— Я большой. У меня сейчас украинский язык: конфа по зуму. Чередование предлогов «у» и «в». Я с училкой договорился, я и так все это знаю.
— Точно знаешь?
— Точно.
— А если проверю?
— Да сколько угодно! Мария Петровна в курсе. Отпустила попрощаться…
Мне было без разницы, прогуливает он уроки или нет. Мне было все равно, правильно он чередует предлоги или ошибается. Проверить я его тоже не мог: забыл все, чему учили, забыл начисто, пишу, как придется. Я всего лишь хотел отвлечь парня, перевести разговор на будничную рутину.
Не получилось.
Сейчас все психотерапевты. Все, кроме меня.
Я обнял парня за плечи, понимая, что это тоже плохая идея, и не имея ничего другого про запас. Это было единственное, что я мог сделать; это был единственный живой человек, которого я мог обнять в сложившихся обстоятельствах. Я сделал это — и, наверное, выбрал неудачный момент, потому что чуть не свалился в обморок от потрясения.
Я увидел лестницы. Много лестниц.
Что-то произошло со мной, когда я прикоснулся к Валерке, а может, не со мной, а с людьми вокруг. Все они — вдова, девочка, побратимы, соседки, шофер катафалка, инвалид, случайные прохожие, водитель пикапа, свернувшего во двор, Валеркина мама — все до единого стояли не на земле, асфальте, тротуаре, балконе. Они стояли на лестницах, каждый на своей. Лестницы уходили вниз, теряясь в хорошо знакомой мне пыльной, мутной, хищно подрагивающей мгле; лестницы убегали вверх, исчезая в жемчужном, опаловом, перламутровом, слабо трепещущем сиянии.
Осыпаясь с людей, перхоть уплотняла мглу, делала ее непроницаемой для стороннего взгляда. Страх, боль, горе, ненависть — как я ни всматривался, не мог ничего разглядеть ниже пяти-шести ступенек. Горение «газовых конфорок» голубоватыми облаками поднималось выше, уплотняло сияние, скрывая от любопытных глаз то, что происходило там. Любовь, дружба, терпение — не знаю, что еще; не понимаю, как это назвать — как ни назови, три-пять ступенек, и зрение отказывало, тонуло в густом блеске.
Если будешь упорствовать, дурачина, сказал мне кто-то, подозрительно похожий на меня самого, ты ослепнешь. Вверх или вниз — если не прекратишь вглядываться, добром это не кончится.
Лестниц становилось все больше. Одна за другой, словно складные, они росли, разворачивались, выбирались из окон и балконов домов, выходили из дверей подъездов, ступенчатыми рощами вырастали на соседних улицах. Они двигались вместе с проезжающими автомобилями, сумасшедшей арматурой тянулись из витрин и крыш магазинов — всюду, где были люди, которых я видел или не видел, были и лестницы.
Сцеплялись. Пересекались. Сходились.
Разбегались.
Вверх и вниз, вверх и вниз. Выше неба, ниже земли.
Безумная ажурная конструкция, где хаос претворялся в порядок, а порядок — в хаос; гигантский карточный домик, где свет соседствовал с темнотой, имея больше сходства, чем различия, — видеть ее было мучением и наслаждением, где разница между первым и вторым стерлась более чем полностью.
Я уже не столько обнимал Валерку за плечи, сколько держался за него, чтобы не упасть.
— Что это? — хрипло выдохнул я.
Он пожал плечами. Я ощутил это движение всем телом.
— Стройка, — ответил он.
— Стройка? Какая стройка?
Он молчал.
— Какая стройка?! Чья, чего?!
— Я не смогу объяснить.
И он добавил с просительной интонацией:
— Дядя Рома, вы только не обижайтесь, ладно?
— Почему? Почему не можешь?!
— Вы не поймете.
— Почему это я не пойму? Ты меня что, за дурака держишь?
— Не обижайтесь, пожалуйста. Ни за кого я вас не держу, я просто объяснить не могу. Мне слов не хватает.
И он повторил со странной, ужаснувшей меня интонацией:
— Мне здесь слов не хватает.
— Здесь? А там? Там хватает?!
Я не знал, что имею в виду. Там — это где?
— Там хватает, — он вздохнул, сгорбился, стал маленьким и несчастным. — Там другие слова. Вы их не поймете. Я и сам-то не все понимаю.
— А ты попробуй. Вдруг я пойму?
— Дядя Рома, не надо обижаться…
— Нет, ты попробуй! Ты попробуй, а потом увидим, пойму я или нет!
Он снова вздохнул:
— Ну хорошо…
И меня не стало.
