Кроме нас, больше никто не интересовался покойным. Если на Валерку люди, собравшиеся на проводы, не смотрели нарочно, чтобы не смущать расстроенного мальчишку, то на лейтенанта они не смотрели точно так же, как и на меня.
Они не видели нас обоих.
— Я же говорил…
Парень подавился рыданием, закашлялся. Лейтенант повернулся к нам: как су̀дно, дрейфующее по воле волн, он зацепился якорем за звук Валеркиного голоса. Сделал шаг, другой, третий. Механическим жестом сбил армейскую кепку на затылок.
— Лейтенант Ковальчук, — представился он. — Позывной Сабля.
— Сержант Голосий, — я встал.
— А-а, Валерка, — узнал парня лейтенант. Мое приветствие он оставил без внимания. — Ты чего ревешь? Кто-то обидел?
Валерка отчаянно замотал головой: не-а, никто.
— Привет, Витёк, — сипло выдавил он.
— Привет. Ты что тут делаешь?
— Тебя провожаю.
— Меня? — лейтенант обернулся на гроб. — А, ну да. Конечно.
Кажется, он воспринимал происходящее частями. Увидел, отметил, назвал по имени. Увидел, вспомнил, зафиксировал. Его словно вернули откуда-то, где все было иначе, невозможно, необъяснимо иначе — настолько, что теперь лейтенанту Ковальчуку приходилось все узнавать заново.
Не могу объяснить. Не получается. Слов не хватает.
«Там другие слова. Вы их не поймете. Я и сам-то не все понимаю…»
Я тоже не понимал, но помнил, каково это. Пару минут назад я и сам был уверен, что еще чуть-чуть, шажок-другой — и я бы не вернулся. «Впрочем, — недавние мысли, больше похожие на судороги, всплыли с подозрительной легкостью, возродились в памяти, словно только и ждали, когда их призовут вновь, — я и не вернулся. Меня вернули, силой выдернув из плавильного котла, словно черпак жидкой стали, и я начал отвердевать, остывать, обретать форму. Болезненная процедура…»
Да, болезненная. Сочувствую, лейтенант.
Похоже, вернули не только меня. Ошиблись, промахнулись, случайно зацепили, превратили в сопутствующие обстоятельства — какая разница? Хорошо, хоть не «встань и иди», как было с Жулькой. Да, понимаю: неприятное сравнение. А что у меня сейчас приятное? Могу представить, что бы тут началось в случае «встань и иди»…
Нет, не могу. Не хочу. Страшно. Вот и съезжаю в дурацкие шуточки.
— Вера, — сказал лейтенант. — Сонечка.
Он смотрел на вдову с девочкой: пристально, не отрываясь.
И снова:
— Вера. Сонечка. Вера.
Валерка напрягся. Парень звенел, как натянутая струна. Я и сам был весь на нервах. Ничего такого я не видел, но чутье подсказывало ясней ясного, что вокруг лейтенанта формируется раковина, слой за слоем. С каждым взглядом, воспоминанием, с каждой секундой его присутствия здесь, рядом с домом, где жил, на улице, где гонял с пацанами в футбол и учил их фехтовать настоящими спортивными саблями, катал коляску с младенцем, ходил в булочную за хлебом, а в продуктовый за колбасой…
Завиток к завитку: броня, убежище, тюрьма.
Если Витёк на наших глазах превратится в жильца, мы не уговорим его уйти. Хоть всю бригаду сюда приволоки — не уговорим, не вытащим, надорвемся. А если не превратится? Просто останется здесь, как, к примеру, я?! Возьмем его в бригаду, что ли? На полставки?! Вот такого, возвращенного невпопад, озирающегося по сторонам? Безумное Чаепитие — это для тех, кто пришел в бригаду сам, кто почувствовал, что ему позарез надо сюда, что тут он нужен.
К нам не приводят. К нам приходят.
— Витёк, ты… — начал было Валерка.
И замолчал. Даже рот зажал ладонями, для верности. Нельзя приказывать, понял я. Нельзя подталкивать. Даже намекать нельзя.
— Сонечка. Вера, — повторил лейтенант. — Сонечка.
И вдруг:
— Я пойду. Я пойду, да?
— Как хочешь, — с деланым безразличием откликнулся Валерка.
— Не хочу, — лейтенант улыбнулся. — Надо.
От его улыбки меня тряхнул озноб.
— Всё, парни, я пошел. Иначе останусь.
Он отступил на шаг:
— Бывай, сержант. Пока, Валерка.
— Пока, Витёк. Увидимся!
— Думаешь?
— Уверен.
— Ну тогда ладушки. Если хочешь, забери мои сабли. Скажешь Вере, я тебе обещал. Она отдаст, не сомневайся.
Он говорил. Цеплял слово за слово. Находил пустячные дела, лишь бы не уходить.
— И маски тоже забери. Чего им зря лежать?
Я боялся, что он все-таки не уйдет. Я не заметил, как он ушел. У жильцов замечал, а у Витька̀ — нет. По-моему, он просто оборвал себя на полуслове — и вернулся туда, где был до возвращения, на три ступеньки вверх. Вернулся и пошел дальше, не оглядываясь.
— Время, — напомнил шофер катафалка.
И махнул побратимам:
— Пора ехать. Несите, что ли?
Серые громады «Гиганта» — так в городе звали студенческую общагу — остались позади. Слева потянулся Молодежный парк, справа — грязно-белая стена, закрывающая Второе кладбище. На месте Молодежки когда-то тоже было кладбище. Давно, я не застал. Отец застал, говорил: они школьниками во время реконструкции оттуда могильные оградки таскали на металлолом. И всегда добавлял:
«Жуткая, если вдуматься, история!»
Я теперь тоже вроде могильного металлолома. Жуткая, если вдуматься, история.
