Когда Кесса подошла к Нингорсу, он с приглушённым рычанием терзал тушу. Эта алайга была невелика, и её витой рог ещё не окрасился алым, а пятна на тёмной шкуре были малы и многочисленны, — но этот подросток-двухлетка уже был крупнее Кессы и Нингорса, вместе взятых. Голова, покрытая страшными ожогами, валялась в траве — Нингорс перегрыз ящеру шею и теперь хрустел позвонками, проглатывая куски мяса вместе со шкурой и осколками костей, но череп не захотел есть и он. Сейчас он раздирал клыками и когтями кожу на спине алайги. Лапы животного ещё подёргивались, и Нингорс сторонился их. На всякий случай обошла их стороной и Кесса.
Увидев Речницу, хеск радостно оскалился и, выдрав из спины алайги большой кусок мяса, подошёл к Кессе.
— Ешь, — невнятно буркнул он, поднося кровавый шмат к лицу Речницы. Та отпрянула и прикрылась рукой.
— Н-не надо. У меня есть еда, — пробормотала она, стараясь не смотреть на окровавленную морду Нингорса. Тот, сердито зарычав, выпустил мясо из пасти и сжал в лапе.
— Я видел твою еду! Ешь мясо, детёныш. Или мне пожевать его, чтобы твои крохотные зубы с ним справились?!
Кесса замотала головой. «Но как я буду есть сырое мясо… Нуску Лучистый! Чем я думаю-то?!»
— Спасибо, Нингорс, — она протянула руку за куском. — Ты очень щедрый.
Алгана фыркнул и склонился над тушей, выдирая из спины ящера ещё один длинный шмат плоти.
— И это тебе, — он впился челюстями в бедро алайги, упёрся лапами в её бок, замотал головой, раздирая сустав, и бросил к ногам Речницы заднюю лапу ящера. — И ты съешь печень, когда я её достану. Тебе надо много есть, детёныш. У тебя тонкие кости и слабые лапы.
Он вернулся к еде, и кости жертвы ломались в его челюстях. Оставшаяся часть туши была больше Нингорса, но Кесса знала, что вся она уместится в его брюхе — и останется только полусожжённая голова.
«Хорошее мясо,» — странница понюхала сырой шмат, завернула его в лист и огляделась в поисках сухих веток. «Попробую закоптить, как рыбу, в ямке. От местных дров дыма будет много…»
Дым валил из-под груды хвощей и папоротниковых листьев, прикрывавших коптильную яму. Кесса сидела невдалеке на сваленных в кучу ветках, приготовленных для костра. Нингорс всё так же похрустывал костями добычи, отрывая от туши кусок за куском. Внутренности он уже выел, и теперь вся его шкура покрылась пятнами засохшей крови. Она прилипла даже к крыльям. Кесса жевала сухой гриб, политый уном, — вкус сырой печени непросто было перебить.
Запах крови просочился в моховые заросли — и на ветвях зашелестели крылья стервятников, а в кустах что-то зашуршало и заскрипело. Чёрные перья мелькнули за ребристым стволом хвоща, зубастая морда высунулась изо мха и спряталась обратно.
Солнце спустилось за кроны гигантских хвощей, и тени удлинились. Переменившийся ветер донёс издалека перестук колёс, шипение пара и дробные щелчки костяных лап о мостовую — где-то за лесом пряталась широкая дорога.
Кесса приподняла дымящиеся ветки, потыкала ножом потемневшие полоски мяса — оно не спешило высохнуть, всё сочилось прозрачной жижей, и от одного запаха Речница сглатывала слюну. Она отрезала небольшой кусок, поддела на лезвие и бросила на мокрый мох, дуя на обожжённые пальцы. Тихий скрип над ухом заставил её вздрогнуть и молниеносно развернуться с ножом наготове.
Предзакатная тишина подшутила над ней — на поляну и впрямь выбрались харайги, но ни одна из них к Кессе не приблизилась. Они вчетвером обступили голову алайги и торопливо скусывали с неё мясо. Перья на их лапах настороженно подрагивали.
Нингорс, обгладывающий мясистую лапу алайги, поднял голову, вздыбил шерсть на загривке и сердито рявкнул. Харайги бросились врассыпную и попрятались по кустам прежде, чем хеск успел подняться. Проводив их недовольным рычанием, он вернулся к еде. Кесса мигнула.
— Нингорс, на что тебе эта голова? Пусть едят…
— Ещё чего, — фыркнул хеск.
Речница покачала головой. В кустах снова мелькнул алый хохолок — харайги не уходили далеко, перескрипывались в зарослях. Речница подошла к недоеденной голове и взяла её в руки. Разглядывать следы смертельных ожогов не хотелось, но и отвести взгляд не удавалось никак. Видно, кровь внутри этого черепа в один миг вскипела, и костные швы разошлись, — под почерневшей шкурой нащупывались какие-то куски и обломки…
Чёрные ящеры навряд ли видели её, но шорох ветвей заметили — и подались назад. Речница положила перед ними голову алайги и шагнула назад. Пока за ней не сомкнулись кусты, харайги стояли неподвижно, но едва она вышла на поляну, ветки заколыхались, а к скрипучим голосам ящеров прибавился хруст разрываемой шкуры. Нингорс недовольно покосился на Кессу, но промолчал — его пасть была занята хвостом алайги.
Небо над хвощами окрасилось размытым пурпуром — солнце уходило. На ветвях зашелестели крыльями шонхоры — сытые или голодные, они все вернулись в ночные укрытия. С тоскливыми воплями кружили над деревьями стервятники — полуобглоданная туша алайги манила их, но Нингорс не подпускал к ней никого, и крылатые падальщики не решались спуститься.