Славный Рыцарь служил двум хозяевам, – Злу и Великолепию Роскоши. Черная Роза – символ этих двух начал, слившихся воедино, подобно любовникам под покровом Ночи, – была его кумиром. К этому алтарю он мог принести все, о чем бы его ни попросили…
Де Бриссон не мыслил существования вне мерцания золота и драгоценностей, – Идола, которому он приносил все новые и новые жертвы. Он делал это с радостью, чувствуя себя самоотверженным влюбленным, служащим Прекрасной Даме!
Рыцарь Розы спал на шелковистых шкурах животных, привезенных из дальних стран, ел на золоте и наполнил все свободное пространство виллы изящной посудой, мебелью из черного и красного дерева, китайскими вазами и античными безделушками, атласом, парчой и бархатом. Он заказал себе красное одеяние кардинала и такую же красную, лакированную карету, перед которой в панике разбегались прохожие. На его шляпах развевались огромные черные перья, а его лошади, тоже черные и бешеные, напоминали скакунов самого дьявола, вырвавшихся из преисподней и сметающих все вокруг. Он придумывал одну забаву изысканнее и ужаснее другой, но предела, насыщения, – все не наступало.
Он жаждал большей отравы, большего опьянения, которого уже не могли ему дать льющаяся кровь, вино и табак. И тогда он пристрастился к гашишу и опию. Человеческие тела от такого употребления быстро изнашивались, и он оставлял их без сожаления. Жуткие и таинственные игры де Бриссона перемежались опийными снами, полными невиданных чудес и грезами наяву, от вдыхания дыма гашиша. Он уже и сам с трудом отличал одно от другого.
У него появилось еще одно развлечение, – принимать облик удивительного, хищного, могучего красавца, подобного Аполлону, Персею[24] и Гераклу,[25] вместе взятым. Этот облик сводил с ума и женщин, и мужчин, – одинаково. С тем лишь отличием, что первые таяли от желания, а вторые пылали от ненависти. Зависть! Еще один чудесный человеческий порок, на котором можно играть, как на флейте, придумывая все более замысловатые мелодии! Как сладко возбуждать зависть в сердцах людишек, наблюдая огонек гибели, загорающийся в их глазах. Зависть, страх и алчность! – вот струны его арфы, из которой он извлекал адские звуки! Он прислушивался к ним с умилением, как молодая мать прислушивается к лепету своего первенца…
Коломна встретила Ника и Викторию тихим колокольным звоном, покрытыми инеем садами и провинциальной неторопливой размеренностью. Ник с трудом нашел тихую улочку, по которой дед-рыбак весной привел их с Валеном показывать «мертвецов».
– Смотри! – показал он Вике на склеп, который отлично был виден сквозь кружево обледеневших веток. – Правда, похоже на римский саркофаг?
– Ага!
