— Что вы нам исполните, любезная графиня де Руссильон? — спросила королева. Она и де Немюр вернулись в свои кресла.
— Не будет ли возражать ваше величество, если я спою песню на окситанском языке?
— Пожалуйста. Лишь бы она была красивой.
Доминик провела рукой по струнам и запела. Это была одна из тех песен, что она разучивала в монастыре — песня о Черной Розе. О его подвигах. О его гибели. Ее мягкое глубокое контральто звучало то громко и чуть ли не яростно, воспевая битвы и сражения, то приглушенно и скорбно, описывая сцену смерти неизвестного героя Лангедока. Все замерли, внимая ее голосу и переборам струн.
Но Дом пела эту песню лишь для одного человека. И он находился здесь, в этой комнате. Вряд ли кто-нибудь, кроме него… и де Немюра, конечно, мог понять слова окситанского языка. Девушка не сводила взора своих синих очей с прекрасного лица Рауля. Вначале, правда, молодой человек чуть заметно вздрогнул, когда она запела. Но потом он улыбнулся ей — и в его улыбке были и восхищение, и радость, и надежда.
…Де Немюр следил за выражением лица Доминик не менее напряженно, чем она — за лицом Рауля. Робер не понимал эту девушку. Сначала — вышивка с изображением герцога Черной Розы. Теперь — песня, посвященная ему же. Что это значило?..
Ведь Доминик де Руссильон НЕНАВИДЕЛА Черную Розу! Он вспоминал их единственную встречу в замке Руссильон. Она сначала растоптала его, Робера, знамя; потом ранила его пажа Жан-Жака; потом прокралась в комнату герцога и изрезала его плащ. Это была чистой воды ненависть. А сейчас — она сидит здесь и воспевает подвиги Черной Розы! И с такой нежностью… С такой ЛЮБОВЬЮ…
«Доминик знает, что ее сестра Мари-Флоранс замужем за Черной Розой. Ее сестра! А у меня такое чувство — что она САМА замужем за ним, так пылает ее взор… Так дрожит голос.
И, главное, — она ТАК смотрит в это время на Рауля! Но при чем здесь Рауль? В чем дело? Чего я не понимаю здесь?..»
Песня кончилась. Все зааплодировали.
— Прелестно, прелестно, милая графиня! — воскликнула Бланш. — Но хотелось бы знать, о чем была эта песня?
— Ваше величество, — с поклоном сказал ей де Ноайль, — я могу перевести вам слова. Песня графини была посвящена подвигам и смерти герцога Черной Розы.
Бланш бросила быстрый взгляд на де Немюра. Но тут же обернулась к Доминик.
— У вас чудесный голос, дитя мое. Надеюсь, вы еще порадуете нас своим искусством! Но, право, девушкам не пристало петь о подвигах… смерти… крови… Пойте только о любви, прекрасная графиня. И она придет к вам!.. Кто еще споет для нас? Наша дама порадовала нас песней о войне и смерти. А я хочу о любви. — Она обвела взором мужчин. — Может, вы, кузен? Я так давно не слышала вашего пения!
Доминик не думала, что де Немюр согласится. Но он кивнул и встал.
— Куда вы? Вот рядом инструмент, — сказала королева.
— Я возьму у Доминик де Руссильон, ваше величество. Он хорошо настроен.
И герцог де Немюр шагнул к Дом, на коленях которой все еще лежала лютня.
— Вы позволите, графиня? — спросил он, наклонившись за инструментом.
Девушка кивнула, вся сжавшись внутри. Герцог взял лютню и не вернулся в кресло, а присел на подоконник, вероятно, специально, чтобы лицо его оставалось в тени, и легко коснулся длинными пальцами струн. Инструмент ответил ему тихим мелодичным звуком.
Доминик же сидела в каком-то полузабытье. Когда он наклонился к ней, чтобы взять лютню, то не дотронулся до девушки даже кончиком пальца… Но его волосы почти коснулись ее лица. И какое-то странное ощущение охватило Дом. Она почувствовала НЕЧТО, чего не могла ни уловить, ни вспомнить. Но это было что-то очень важное… что-то жизненно важное! Ах, если бы она вспомнила, что! Но память ее молчала. А де Немюр склонился над лютней и начал петь.
Это была тоже окситанская, старинная, песня, кем-то переведенная на французский язык. Там были такие слова:
Он не был чересчур искусным певцом и музыкантом. Пальцы правой руки несколько раз сорвались со струн; голос был слишком низким, и порой в нем даже прорывалось что-то хриплое. Но Доминик была заворожена. Еще ни один мужской голос не рождал в ней такого волнующего чувства.
