— Вяхоль да Карев. Кажну ночь папке вина носили. Пей, говорят, Сергей, — тут он разревелся совсем. — Им-то пей, а папашка… папаша все равно утопится, либо хуже… Дядь Ваня!.. Ай, дядь Ваня!..
На следствии первым признался трепливый Филя Вяхоль. Однако всю вину он свалил на Ворона-Воронка, а сам сетовал на свою «извечную» бедность. Кроме Ворона-Воронка, к ответу привлекли еще троих членов правления товарищества «Красный луч».
На собрании о сплошной коллективизации Мишкин отец, Егор Жинжин, сдался первым из окостенелых единоличников.
— Раз управление руля — на всеобщую, я вступаю, — наотрез заявил он в тон доклада Пустынкина, который рассказывал о неизбежности «поворота руля».
Мужики подумали, что Егор шутит. Но на другой день он отвел свою лошадь и корову на скотные дворы колхоза, а оттуда зашел к Пустынкину и долго расспрашивал его, длинно и хитро выпытывая, действительно ли в центре решено «повернуть руль», — это выражение и употреблял Егор, с легкой руки Ивана Федоровича, — или, может быть, сплошной колхоз только и есть, что смелая затея приехавшего земляка.
Ушел он, убежденный в достоверности указаний центра, и был доволен собой тем, что так легко расстался с лошадью и с коровой, у которой особенно любил большую белую проточину на морде, оттеняющую голубые круглые глаза — выпуклые и печальные — и розовые, липкие ноздри. Дома он развязно и весело шутил с женой и с Мишкой или вдруг начинал приставать к жене, пытаясь проникнуть в самую ее сокровенность и узнать, жалко ли ей сведенной скотины или нет.
Жена отвечала, что ей «вовсе не жалко, раз он, хозяин, так решил».
— То-то! — многозначительно восклицал Егор и опять шутил: — Скворец, эй, Скворец! — кричал он Мишке. — Хочешь я обреюсь?
Потом жене:
— Баба, вот, ей-богу, обреюсь! Пусть мужики завиствуют мне. Скажут: барином, на городской лад норовит… А все-таки, баба, я думаю, тебе жалко скотины. К корове ты должна привыкнуть. Ноздря у ней, у нашей коровы, такая… любезная. Не вот отвыкнешь, полагаю… Не сразу. Гремит на душе первое время…
Потом он достал с полки большую, рубчатую пивную кружку, принесенную некогда из барского дома, и потребовал, чтоб Мишка полез в погреб за квасом.
— Мама, сходи, — крикнул Мишка, возившийся в чулане. Но Егор внезапно и беспричинно осердился:
— Изобретаешь, изобретатель? — крикнул он, остановившись у чулана в строгой, вызывающей позе. — Марш, раз тебя посылают. Энжинер, высшего образования! Зеленую проволоку на катушки кручу! Кто я, уйди — вырвусь! Гром-моланью поймаю. Марш, говорят!
Изумленный сын вышел из чулана и, бережно зажимая в руке электрическую лампочку от карманного фонаря, спросил кружку.
— В горсти что у тебя, покажи! — строго потребовал отец.
— Лампочка, ну… — раздраженно ответил сын и, едва разжав пальцы, вновь сжал их и опустил руку.
— Покажи, как следовать, — настойчиво сказал Егор.
Мишка протянул к отцу руку и разжал ладонь, показывая лампочку.
— Ну? — недовольно буркнул он.
Отец стукнул его под ладонь, лампочка отлетела и он, сунув кружку, сурово скомандовал:
— Вот тебе — «ну». Не отвечай так отцу. Марш за квасом!
В квас Егор налил водки, присел к столу и долго тянул эту крепкую смесь. Потом потребовал еще кружку и опять разбавил квас водкой и пил, становясь все мрачней и мрачней.
Когда жена принесла ему третью кружку, он поймал ее за пальцы и, больно стискивая их, спросил у ней:
— Жалко, спрашиваю, тебе корову али нет?
— Сказала уж… — ответила жена и отвернулась, пытаясь глазами разыскать отлетевшую лампочку, которую она открыто поискать при муже не осмелилась, а Мишка почему-то поднять не захотел.
— Морду куда воротишь? В глаза смотри… Жалко?.. — приставал муж.
Они одновременно заметили лампочку, откатившуюся к самому порогу. Поняв взгляд и намерение жены, Егор вскочил, подбежал к лампочке и тяжело топнул на нее, стараясь попасть каблуком.
— Нате вот вам, — глухо прогудел он и, не возвращаясь к столу, ушел из избы.
Эту ночь Егор спал в риге, и хмельной сон его был тревожен и чуток: тяжелое полузабытье, перебитое частыми, малопонятными сновидениями.
Перед самым рассветом ему приснилась осенняя река ночью: Егор стоял на голом пустынном берегу и смотрел, как холодная вода течет напором и блестит темно и тускло. И будто здесь же лежит его беломордая корова: она пала, шкура с нее содрана до губ и до основания рогов, и холодная волна в реке блестит точь-в-точь, как мертвый коровий глаз.
Потом Егор очутился в санках, в которые запряжен хороший, белый рысак, но заложен без оглобель, а одними веревочными, очень-очень длинными постромками, как пристегивают борону. Рысак рванул, понес Егора, так что захватило дух, но мчит он его не по снегу, а по пахоте. И Егору дивно, как можно столь быстро и легко мчаться на санках не по снегу, а по земле…
От такой несуразицы он окончательно проснулся.
— Лошадь во сне, это — ложь, — уверенно произнес он и вспомнил о мертвой корове, ободранной до губ.