Этот сон встревожил его. Он поднялся и, не заходя в избу, прошел в село, подкрался к колхозному коровнику и приник глазами к плетню, стараясь рассмотреть свою корову.
Во дворе было еще совсем темно, разобрать ничего нельзя было. Казалось, что не коровы, а вся темная утроба двора медленно пережевывает жвачку, тяжело вздыхая. Однако Егор был уверен, что отличил свою корову по небольшому белому пятну. Он тихо позвал:
— Тель… Тель…
Какая-то корова отозвалась ему хриплым, басистым мычанием.
— Не привыкла еще. Тоскует по дому, — тихо проговорил Егор и опять, крадучись, отошел от плетня и направился домой.
— Голос у нашей коровы с хрипотой что-то сделался, баба, — сказал он жене. — Не опоили ли? Отсюда слышно, как ревет — надрывается.
— Что ты, что ты, Егор! — вскрикнула жена. — У нашей звонкий. Забыл, что ль?
— Долго охрипнуть? — тотчас же распалясь, крикнул он. — Из стада горячая пришла, опилась холодной воды, вот-те и звонкий!
Тут он почему-то решил, что корову, действительно, опоили или она всю ночь простояла без корма. Он опять поспешил к коровнику — проверить. Но дорогой вся его душевная неурядица вдруг сразу определилась. Он испугался своего вчерашнего поступка: взял да сам и отвел и корову и лошадь; он заторопился, потом пустил трусцой, казалось, опоздать нельзя ни на секунду; все будет потеряно безвозвратно, если он опоздает.
Не обращая внимания на дежурных, он отвязал корову, потом сбегал за лошадью, и тогда только прошел его страх.
Рассвело совсем, валил из труб бледный, мраморного цвета дым, и люди выходили по хозяйству, когда он вел вдоль села свою скотину назад домой. Он потерял свою прежнюю степенность, задрав голову, вертелся на ходу из стороны в сторону и вызывающе выкрикивал на все село, явно подразумевая Пустынкина:
— Обществители нашлись какие! На земле счастье, рулю поворот! Дураков поищи! Довольно! Поверили раз, поставили животы на околеванье, да, ела богу, спохватились вовремя. Милые вы мои, — останавливаясь и обращаясь к скотине, восклицал он, умиляясь до слез, — какую казнь вы за ночь-ноченьку перенесли, по дому скучамши!
Всполошенные его криком, на улицу выскакивали люди и, разобрав, в чем дело, смеялись, подзадоривая Егора:
— Держи, Егор! Поводья крепче на руку намотай, отнимут.
А, подзадоренный, он умилялся еще больше, кому-то грозил намеками и каялся перед скотиной:
— Обревелись, оборжались, ночью тоскуючи! А?!. Бессловесная ты моя! — восклицал он, обнимая коровью морду и как бы целуя ее.
Около часовни его догнали несколько колхозниц, спешивших на поле. Окружив Егора, обнимающего корову, они подняли его на смех. Потом к ним присоединилась Марья и тут же кузнец Петран, ее новобрачный. Озорница Марья, едва сдерживаясь от смеха, стала подталкивать Егора, уговаривая его поцеловать корову под хвост.
— Сладки больно на чужое добро. Обрадовались! — оборонялся Егор.
— Под хвост, Егор, под хвост! — выкрикивала Марья, — горячей, под хвост!
Вмешался кузнец. Он отстранил Марью и, схватив Егора за плечи, повернул его лицом к себе.
— Выходишь, Егор? — строго спросил он.
Егор сразу перестал юродничать. Он посерьезнел, страдальческая улыбка исчезла у него с лица. Прямой вопрос кузнеца вновь надрубил его.
— Петран… всю ночь… выйду, послушаю-послушаю, ревет, да и шабаш, — бормотал он.
Петран отпустил его, круто повернулся и пошел, увлекая за собой баб. А Егор, оставшись наедине со своей скотинкой, как бы оправдываясь перед ушедшими, растерянно проговорил:
— Всю ночь ревела… Охрипла аж… От тоски одной, думаю, подохнет животина.
Мишка Скворец в это утро был разбужен отцом, когда тот крикнул жене о хриплом коровьем голосе. Отец ушел, и он остался лежать в постели; эти утренние часы, когда и в избе и на селе было тихо, Мишка называл «самыми изобретательными». И, действительно, «изобретательным» это прохладное утреннее время было потому, что все задуманное оставалось еще долгое время, вплоть до вставания, на грани сновидений, а Мишка часто видел во сне огромную блестящую карусель, медленно вращающуюся перед глазами, — все казалось легко выполнимым, и даже сама мечта походила на действительность.
А задумал Мишка невероятно много и с неребячьей серьезностью утаивал ото всех свое «главное», как он называл, изобретение.
Изобретение это сводило на нет необходимость построек каких бы то ни было электростанций; последняя летняя гроза застала Мишку в поле, ночью. Прячась от дождя, он присел у передних ног своей лошади, которую пас в ночном, и следил, как ослепительные, чудовищные молнии мгновенно рассекали черную тучу, завалившую все небо. Тогда и возникла у него мысль построить по всему Советскому Союзу сеть особых магнитных громоотводов и всю неисчислимую по силе электроэнергию улавливать в соответствующие аккумуляторы. И уж из них пользоваться электричеством.
Сколько сил, сколько средств сохранит это Мишкино изобретение!