Такое противоречие сына сразило отца. Егор встал и, прямым ударом всадив в грунт лопату, горько ахнул. До приезда молодого Пустынкина, Мишкина приятеля, он работал без передышки, молча и злобно, точно бы в руках у него не заступ, а штык.
Сын Пустынкина пришел за Мишкой в сад. Увидев Егора, он хитро подмигнул Мишке и, усмехаясь, спросил:
— Дядя Егор, говорят, ты утром корову под хвост целовал?
Егор поднял лопату, да так и застыл, не поворачиваясь к ребятам. Мишка, не знавший, что отец увел свой скот из колхоза, насторожился в недоумении. Через минуту Егор повернулся к ним лицом, вылез из ямы, подошел не спеша к сыну, столкнул его в недорытую им яму и безоговорочно приказал:
— Копай. В город не едешь…
Но Мишка, не сказав отцу ни слова, вылез из ямы, отшвырнул лопату и укатил с приятелем. А когда они возвращались из города и были недалеко от Казачьего хутора, сверху, с берега оврага, их окликнула Мишкина мать. Они остановили лошадь. Мать, испуганная и заплаканная, сообщила им, что отец весь день пил водку с квасом, буянил и грозился до смерти избить сына.
Эту ночь Мишка ночевал у Пустынкиных, а когда на следующее утро вернулся домой, он обнаружил полный разгром всех своих «изобретений». Нетронутыми остались лишь «наливное колесо» и самодельная «динамо» с толстым обтесанным чурбаком вместо шкива.
Все утро моросил мелкий холодный дождь, дул резкий северный ветер. Но, несмотря на слякоть, Егора не было. Пьяным он шатался где-то по селу, разыскивая сына.
Увидав изрубленные провода и разбитые банки аккумуляторов, Мишка вдруг затрясся и ткнулся матери в засаленный передник. Мать, ожидавшая, что Мишка заплачет, почувствовала вдруг, что он перестал вздрагивать и застыл в напряженной судороге. Она с трудом подняла кверху его голову и глянула на него.
Глаза его и губы были плотно стиснуты, и лицо посинело. Лишь на щеках она заметила редкие веточки-кровинки, просвечивающие сквозь кожу.
Едва успокоив сына, мать слазила на чердак, принесла оттуда большую частину провяленной ветчины, отрезанной от окорока. Завернув его в холстинное полотенце, она отдала окорок сыну и сказала:
— Продай, в город поедешь. Все купишь… А спросит, скажу, что сам сожрал, спьяну не помнит…
В это время ворвался Егор, мокрый и грязный до нитки, но, видимо, отрезвевший.
Слова жены Егор подслушал за дверью. Он быстро переступил порог, подошел к сыну, вырвал окорок и, развернув его, положил на окно. Потом, молча и строго глядя на сына, он не спеша свил полотенце в крутую горбившуюся веревку и вновь подошел к Мишке:
— Из дому воровать?.. — глухо спросил он.
Мать бросилась к нему, стараясь поймать скрученное полотенце. Егор отшвырнул ее ударом наотмашь и опять спросил у сына:
— Домашность разорять?
Мишка подскочил вверх, содрогаясь всем телом; он подставил отцу свое лицо и, задыхаясь, крикнул:
— Бей!..
Отец размахнулся и громко, точно так же, как вчера в саду, ахнув, стегнул сына по глазам.
— Бей! — опять визгнул Мишка, подставляя лицо.
Егор стегнул снова, потом еще, сын упал, а распалившийся отец стегал его без разбору, куда попало, стараясь другой рукой оттолкнуть от себя жену, которая повисла на его ногах.
— Заплачешь… Заплачешь… У меня заплачешь, — хрипло выкрикивал Егор вслед за каждым ударом.
Но сын молчал, горбясь под тяжелыми ударами отца.
Егору показалось, что Мишка без памяти. Он отбросил полотенце и склонился, стараясь вслушаться — дышит ли сын.
— Пусти, ты, — шепотом сказал он жене, стиснувшей его ноги.
Жена поднялась и на четвереньках поползла к сыну.
— Миша, Миша! — испуганно позвала она, прикладываясь к его спине.
Но Мишка отстранил ее, стремительно поднялся и выбежал на улицу, захлопнув дверь. Отец бросился к окну посмотреть, куда пойдет сын. И видя, что сын не показывается, он выскочил на улицу, потом завернул за двор.
В одной изодранной отцом рубашке, без шапки и босой Мишка бежал в поле. Ветреный, пронизывающий дождь бил ему встречь, хлестая в лицо, в полуобнаженное тело. Егор пустился за ним, не переставая кричать:
— Мишка!.. Сыночек!.. Миша!..
Но Мишка быстро удалялся, синяя водянистая хмарь почти сливала его с серыми, дозревающими хлебами.
Поняв, что ему не догнать сына, Егор вернулся, вывел лошадь и, прыгнув на нее, погнал в поле, в ту сторону, где скрылся сын…
Совсем недавно в Казачий хутор из германского плена вернулся Егор Гусенков. До войны он имел жену, хозяйство и уже подумывал о наследнике. Но его забрали на кровопролитие, и вся оседлость его нарушилась. Мужик он прежде был уважительный, и с тех пор, как он канул без вести, бабы с сокрушением и печалью поминали его как «убиенного воина».
Тем еще поразительно было возвращение Егора, что пришел он на вид совсем здоровым, в синей пиджачной паре. Относительно его располневшего лица мужики сказали: «Пришел с растолстелой ряжкой».