За рассказами они вместе принялись за чай. Когда Сергей вышел за чайником, Егор вытащил у него из-под подушки тот самый железный прут с конусной шестеренкой на конце, которым Сергей чуть не огрел его у двигателя.
Чай пили очень долго, предупредительно наливая друг другу и угощая один другого лепешками, натертыми на льняном масле. Заспорили о колхозных делах и в споре дружно поругали правление колхоза за то, что столовую и читальню, выстроенную из остатков сгоревшей церкви, до сих пор не оштукатурили.
— Заметь, Сергей Афанасьевич, — рассуждал Егор, — отговариваются, что алебастру нет. А почему алебастр, варум, я спрашиваю! Глина, песок и конский навоз, вот чем штукатурят немцы. Будет стоять цванциг лет.
Перед тем как разойтись, вновь вернулись к войне. Сергей клял буржуев за то, что они невинных людей заставили убивать друг друга.
— Конечно, конечно, Сергей Афанасьевич, — воодушевительно отозвался Егор, уже забыв о своей недавно высказанной кровожадности. — Посмотрел в Германии — батрачут, как и я, у хозяина. Кого же, думаю, я прикладом мозжил на разведке?
Тут Егор замялся, потом более тихо, но озлобленно произнес:
— Иному ферфлюхтеру другое, конечно, дело, башку так бы и разнес.
Расстались они оба воодушевленные и довольные, точно бы о чем-то быстро и согласно договорились.
Утром приехал Николай Яковлевич. Сергей был у машины, и заведующего встретил один Егор. Дорога слегка утомила Николая Яковлевича, но все же он был весел и жизнерадостен.
— Строительство в городе, Егор Иванович, кипит! — воскликнул он. — Всюду кипит социалистическое строительство. Партия и класс зовет, напрягая каждый мускул! Пятилетка — прыжок в социализм! Гигантский прыжок, Егор Иванович!
Потом он показал Егору свое охотничье ружье, только что привезенное из города, и объяснил, что оно теперь «неразумно дорого» по цене. Тысячи две, две с половиной, а то и три. Затем он принялся расспрашивать, какие в окружности Казачьего хутора места для охоты, и обещал закормить их с машинистом Сергеем зайчатиной, как только замельтешит первая пороша.
Незадолго до первой пороши Иван Федорович Пустынкин получил из города письмо, в котором ему настоятельно советовали проверить прошлое Николая Яковлевича и, главным образом, установить, будет ли он отрицать, что служил офицером в белогвардейской колчаковской армии.
Пустынкин, чтобы не вызвать у заведующего мельницей лишней, а может быть, необоснованной подозрительности, составил опросную анкету, дал ее сыну переписать в трех экземплярах и послал эти экземпляры всем троим работникам мельницы.
На вопрос о воинском положении Николай Яковлевич ответил очень исчерпывающе и вместе с тем очень уклончиво. Он написал, что «одиннадцать лет пробыл на фронте от царского до колчаковского включительно» и что теперь он числится в командном запасе РККА, личная книжка № 178/323, выданная Н-ским краевым военкоматом.
Не удовлетворившись этим его ответом, где был Николай Яковлевич — с Колчаком или против него, — Пустынкин составил новую анкету, в которой поставил прямой вопрос:
«В какой белой армии служил, сколько времени и в каком чине».
Анкету он передал Сергею и просил сказать, что отвечать надо на нее всем троим точно так же, как и на первую, так как сынишка, переписывая анкету, пропустил «один какой-то вопрос».
Эту бумагу Сергей относить к Николаю Яковлевичу отказался и передал ее Егору.
Прошлой ночью выпал первый снег и в безветрии лег ровным, ослепительно блещущим слоем. Николай Яковлевич с увлечением набивал патроны, когда вошел Егор с анкетой.
Он, видимо, очень увлекался своей охотой. Приняв бумагу, он даже не посмотрел на нее, отложил и стал просить Егора проводить его завтра в поле и хотя бы издали указать какой-нибудь уголок, где есть зелень и где можно встретить зайцев.
— Только пораньше, Егор Иванович, затемно. А то неудобно, колхозники скажут, безделуем.
Потом он принялся за анкету, и Егор заметил, что она его очень обеспокоила.
Егор ушел к себе и долго прислушивался за переборкой, стараясь придумать, отчего же все-таки забеспокоился заведующий?
Но Николай Яковлевич, видимо, успокоился и продолжал набивать патроны и готовиться.
Егор вернулся к Сергею в машинное отделение. Тихо и многозначительно он сказал машинисту:
— Просил на охоту завтра сводить. Пораньше, говорит, з а т е м н о, — особым тоном в голосе Егор подчеркнул это слово «затемно».
— А куда ты его поведешь? — возбужденно и, пожалуй, испуганно спросил Сергей.
Егор угрюмо и зло ответил:
— Куда… Видно будет… По примете поведу. На фронте мы, бывало, так: в середину ладони плюнешь да пальцем по слюням щелкнешь. Куда больше слюней отлетит, в ту сторону и прешь…
— Ты с ума спятил? Слышишь, Егор! — закричал на него машинист.
— Чего?
— Я знаю, чего. Не дело, Егор Иванович. На это есть… — начал было пояснять Сергей.
Но Егор стал вдруг неприступен и угрожающе спросил:
— Про какое, я хочу сказать, ты д е л о намекаешь мне? Нечто я с тобой в чем сладился? Говори… — не дожидаясь ответа, он повернулся и вышел из машинного отделения.