Вернулся он с чувством презрительного равнодушия ко всему, а общественные дела называл не иначе, как «канитель». Только об одном мечтал Балака: дожить до такого благополучия, чтоб развести целую стаю гончих, штук двадцать — тридцать, да и гаркнуть в дымчатый осенний денек по волку.
С тем же презрительным равнодушием встретил он и организацию колхоза в Казачьем хуторе, а после смерти Марсагаги, несмотря на общий испуг, он несколько дней с тайной завистью смотрел на слепого Андрюшу-гармониста, завладевшего чудесным голубем покойной.
— Меня не касается… Валите, — отговаривался он, когда однажды кузнец Петран ругнул его за то, что он, Балака, всегдашний бедняк и, пожалуй, батрак, а не вникает «в последнюю и решительную схватку» — так высокопарно выразился тогда кузнец.
Попытался было и Пустынкин выявить настроение Балаки относительно колхоза, но отрешенец круто осадил его:
— Я — нейтраль, Иван Федорович, валите…
Пустынкин попробовал было объяснить ему, что в смертельной схватке бедноты со своим поработителем — кулаком не может быть нейтральности, но упрямец заявил наотрез:
— Хоть на осину друг дружку распяльте. Я — нейтраль, и все…
Балака знал, что Алешу Руля разыскивают, но землянка заинтересовала его только маскировкой. Особенно вход: он был завален большой сухой кочкой, в которой упругие, как проволока, корни пырея так тесно переплетались между собой, что кочка не развалилась, хотя из нее была выбита вся земля для легкости.
Главным образом Балаку, как следопыта, и занимала мысль проникнуть в эту нору, сделанную человеком, проникнуть так, чтобы обитатель не догадался о его посещении. До охоты было еще больше полумесяца, а неудовлетворенная страсть зудела, точно бы он обнаружил лисью назьму.
Свою затею Балака отложил до другого раза, так как пес, которого он взял с собой проверять выводки, мог испортить все дело.
Возвращаясь, он проследил едва приметную тропку от землянки и набрел на небольшую воловину примятой ржи: по окуркам и хлебным крошкам Балака понял, что здесь Алеша получает передачу от своих дружков. Видимо, секрет своего земляного жилища Алеша не доверил никому из них.
На следующий день Балака вновь вернулся к забытой межевой яме и, осторожно отвалив кочку, проник в Алешино убежище.
В землянке можно было только лежать и сидеть: свежая рожь, надерганная с корнем и толстым слоем постланная на полу, служила Алеше постелью. В заднем углу лежала небольшая подушка, завернутая в одеяло из солдатского сукна, стояли алюминиевый «двухэтажный» судок, в котором ему приносили варево, и какой-то узелок. Балака осторожно по щупал узелок, обнаружив в нем хлеб, колбасу, ветчину и нож.
Все время напряженно прислушиваясь, Балака заметил, что шум дозревающей ржи сюда, в тишину и мрак, долетает очень внятно. Пожалуй, что шипение колоса здесь слышней, чем наверху.
Сам не зная, почему, Балака очень заторопился и вылез из норы, хотя ему хотелось подробнее исследовать это логово. Тщательно заделав вход, он ушел туда, где Алеша принимал передачу, сел на рубеже невдалеке от примятой воловины и с охотничьим терпением ожидал Алешу, притворяясь совершенно равнодушным: если Алеша встретится, то уж никак не подумает, что он, Балака, знает о землянке и о примятой воловине.
Но Алеша не пришел, и Балака вернулся ни с чем.
Все-таки они встретились. Балака знал один незыблемый закон: каждый зверь, как бы он ни был напуган, вновь вернется на свои обсиженные места. Туда, где хоть раз пировал волк, он вернется опять.
— На даче живу! — наскочив на Балаку, воскликнул Алеша, ухмыляясь и пытливо вглядываясь в него.
— Широко… Места мильену хватит, — равнодушно откликнулся Балака и, не поднимаясь, перевернулся на другой бок, спиной к Алеше.
Казалось, ему только и нужно было, чтоб Алеша нечаянно наскочил на него. А дальше? Если бы Алеша был волк, тогда совсем иное дело.
Растерявшись перед равнодушием Балаки, Алеша стоял, не зная, что предпринять. Балака упорно молчал, задумчиво прищуривая единственный глаз.
— Скоблят на меня там? — заговорил Алеша. — Пустынкин с кузнецом небось спят и видят, как бы меня сцапать?.. Иён тяпнул, а я виноват…
Балака молчал. И опять, не выдержав тяжести его равнодушия, Алеша осведомился:
— Небось во все края разослали: держи, лови?
— Сбегай, узнай… — насмешливо вставил Балака, не поворачиваясь к Алеше.
— Сходил бы, да власть ноне больно… Сгоряча шлепнут, а потом расследование… Им теперь хоть бы дерьмо мое понюхать, и то, наверно, затрясутся от радости: ага, стой, не уйдешь… — ухмыляясь, продолжал Алеша. — На станциях, наверно, выслеживают теперь?..
Балака не отзывался, Алеша опять спросил:
— Ты серчаешь, что ль? С доносом небось побежишь к Пустынкину?
— Плевать я на вас на всех хотел… — презрительно ответил Балака.
Алеша, видимо, ему уж надоел. Он внезапно приподнялся на руках, повернулся к Алеше лицом и, неподвижно всматриваясь в него своим единственным глазом, крикнул:
— Вались своей дорогой. Перепела мешаешь слушать…