До конца дня Егор был неприступен и холоден, а Сергей Котлов был необычайно возбужден, суетлив и часто бегал в жилую избу пить воду или же выскакивал наружу, где опять начала опускаться погодка, схватывал горсть снегу и совал его в рот.
Вечером он подал в правление колхоза заявление, в котором объявил себя ударником, и назначил два ежедневных часа переработки бесплатно до тех пор, пока окупится стоимость цилиндра.
А Егор лег спать еще засветло, чтобы не прозевать время, когда будить Николая Яковлевича на охоту.
С этого дня никто не видел Николая Яковлевича в колхозе. Машинист Сергей и Егор в один голос показали, что он ушел на охоту и бесследно исчез.
Наступили глухие и снежные дни. Все сравнялось, посинело и заглохло. Застыла река.
Еще в июле одноглазый охотник Балака отправился на болото проверить утиные выводки и нечаянно наткнулся на странное сооружение, похожее на крошечную землянку.
Землянка эта была устроена в самом глухом углу ржаных хлебов соседней деревни Аленки, граничащих с хлебами казачинцев. На дне старой межевой ямы было вырыто углубление — здесь некогда стоял отрубной казенный столб с черным двуглавым орлом, выжженным на затесе. Над углублением положены деревянные перекладины, плотно покрытые густым дерном.
Только он, Балака, неутомимый следопыт, мог заметить своим одним острым глазом эту землянку: до того искусно она была замаскирована полынью, чернобылем и желтым пыреем — всем, что густо произрастало в заброшенной межевой яме.
Никто в Казачьем хуторе не постигал так глубоко и душевно великую тайну природы, как этот одноглазый охотник. Грянет ли буря, рухнет ли в овраг грузный чернозем под размывающей тяжестью ливней, застынут ли при первых заморозках казачинские поля, измученные созревшими хлебами, — во все это вникал Балака по-своему, по-особому.
Великий подражатель птичьим и звериным голосам, в июне он свистом ярил до буйства перепелов, а темными осенними вечерами первый начинал гнусавую и жуткую песню волчьего выводка. Волков Балака подвывал, распластавшись на мокрой земле и зажимая пальцами обеих рук нос и глотку «для гнуси».
Наткнувшись на землянку, Балака сразу определил, что она жилая, и догадался, что в ней укрывается Алеша Руль.
Раньше, когда Балака служил егерем у казачинского помещика Гостева, у него была жена и туманный намек на семейность. Но с женой он разладил в первые же ночи: в ту пору шли затяжные дожди, и Балака, замученный спокойной бессонницей, будил падкую на сон бабу и сердито ворчал:
— Слышь, дождик по крыше плещет, а ты дрыхнешь. Не чуешь, как на душе, должно быть? Что ты сараем ко мне поворотилась? — и он слегка шлепал жену ладонью по заду.
Улыбчивую бабу скоро обольстил и увез с собой в прислуги какой-то гость — старикан с полным ртом золотых зубов. Балаке хоть и совестно было перед людьми, но в душе он был рад такому нечаянному избавлению и с той поры беззаветно отдался собакам — знаменитым красным с блестящей теплой шерстью зверогонам гостевской стаи.
В семнадцатом году помещик, рассвирепевший на большевиков, ворвался на собачий дворик с ружьем и с ящиком патронов, заряженных картечью, и в полчаса времени расстрелял всех своих псов.
Прибежавший Балака, узнав о гибели любимцев, бросился на хозяина с огромным кавказским кинжалом — с тем, что подарил старикан, сманивший его жену. Помещик увернулся, прыгнул на лошадь и ускакал.
Балака на своем «наездном» рыжем жеребенке пустился преследовать, загнал его в Осошное болото, да там и прикончил свалившегося в трясину барина.
Но месть его не унялась. Вернувшись из болота, он первый начал погром и в слепой ненависти изрубил больше двухсот корней молодого помещичьего сада.
От знаменитой стаи гончих на руках у Балаки остался молодой с белой проточиной на лбу выжлец Набат II, тяжело раненный в заднюю ляжку, да двое слепых щенят.
В то грозное время преступление Балаки осталось незамеченным, а он как-то чудом выходил искалеченного пса и молоком, согревая его во рту, выпоил обоих щенят.
С надеждой на породистое потомство Балака отщепился от буйных сельских сходок и с той поры впитал в себя мудрость пасмурных осенних дней и тихую радость весенних проталин.
В летнее время, когда не было охоты, Балака ходил иногда на сельские собрания и даже кричал там, как и все, но скорее от скуки, чем от усердия к общественным делам.
Года два тому назад он сильно повздорил с Алешей Рулем за то, что тот велел Иёну-дурачку прогнать от «лавочки» балакинского щенка-подростка.
Иён-дурачок, видимо из любопытства, подманил к себе щенка, поймал за переднюю лапу и стал его сильно кружить, пока не сломал хрупкую кость.
Балака едва не искалечил Иёна, добрался до Алеши и два раза огрел его тяжелой рукояткой плети; прибежавший милиционер вступился было разнимать, но в запальчивости Балака стегнул и его плетью по лицу. За это он отсидел двадцать суток в тюрьме и едва не умер там от тоски.