Хотя и мой друг крепко прижимал к груди пятилитровую оплетенную бутыль, где не так уж и тихо плескалась знаменитая брусничная настойка, у меня не появилась стопроцентная уверенность, что он всего лишь почти мертвецки пъян. Сначала я отобрал у него оплетенную бутыль, откуда в ночной воздух вырывался аромат перебродившей брусники и осторожно поставил ее на асфальт. Он вроде бы даже и не заметил пропажи, не сделав никаких усилий удержать бутыль в руках, чем усилил мои подозрения относительно истинных причин своего физического и психического состояния. Я схватил его сзади за плечи и крепко сжал их, одновременно крикнув в самое ухо:
– Витя – стой!!
Виктор медленно повернул ко мне голову, и я с облегчением увидел, что он, во всяком случае, пытается меня узнать и, слава Богу, узнал:
– Валька – беда! – странно – то ли просто хрипло, то ли курлыкающе выдавил Виктор и в горле его что-то булькнуло. – Гуси… … …
– Что – гуси?! – нетерпеливо уточнил я.
– Гуси полетели… … …
– У кого?!
– У меня… – Витя опять что-то проглотил с жалобным булькающим звуком. – … Все до единого. Осталось только… немного перьев… Мы теперь с матерью… нищие… Придется дом продавать… – и глаза у него вновь покрылись словно бы стекловидным налетом, сквозь который он опять перестал узнавать меня.
Я громко хлопнул прямо у него перед носом ладонью о ладонь и наклонившись к уху крикнул:
– Поедем со мной спасать твоих гусей!!!
– Да?! – в глазах у Вити моментально появилось осмысленное выражение, – А ты не врешь ли, Валька?!
– Если мы сейчас немедленно со мной поедем, то спасем твоих гусей, успеем помочь им вернуться обратно! Только нужно спешить! – я вдруг спохватился и резко умолк, испуганно посмотрев на труп луны, отвратительно мерцающий в пугающе пустынных ночных небесах. – Садись в машину, Витя! – зло прошептал я и, схватив его под локоть, потащил к джипу.
Он почти не сопротивлялся, впав в прежнее ступорообразное остекленелоглазое состояние. Я закрыл его в багажном отделении, не забыв, разумеется, захватить и оплетенную бутыль с брусничной настойкой, аккуратно уложив ее на сиденье рядом с собой и получив, наконец, возможность продолжить столь неожиданным образом прерванный путь к апарцу.
Как выяснилось впоследствии, я не сильно ошибался относительно психического состояния генерал-майора Панцырева, когда коротко побеседовал с ним по радиотелефону. Дела сразу после моего ухода складывались в апарце следующим образом…
…Проводив меня теплыми напутственными словами и не менее теплым прощальным взглядом, генерал устало откинулся на спинку стула, на котором сидел во время всего протяжения беседы с Верховным Унгардом Анмайгером, и почти бессмысленно принялся переводить взгляд то на стекленеющие останки последнего, то – на неподвижное тело майора Стрельцова, лежавшего на животе и из чьей спины, по прежнему слегка покачиваясь, торчали полосатые стрелы асмарды. Покачивались они не бесшумно, а – издавая все тот же, едва воспринимаемый человеческим ухом, сухой шелест камыша на солончаковом болоте, являясь единственным звуком, нарушавшим тяжелую мертвую тишину апарца.
«Вот это переплетик!» – генерал постарался больше ни о чем не думать, дабы раньше времени не прийти к неизбежному выводу о близости летального исхода. Правда, в глубине души, генерал надеялся на чудо спасения, но скорее – по, укоренившейся за долгие годы службы, привычке ни при каких обстоятельствах не впадать в беспросветную панику, чем – исходя из сложившихся реальных обстоятельств. Собственно, он и остался в апарце, прекрасно понимая, что в город ему ехать совершенно незачем и, если что-то еще и может произойти существенное, способное в корне изменить складывавшуюся ситуацию, то только здесь – в апарце.
Он невольно криво усмехнулся, на секунду ясно представив себе мэра и других городских, и областных чиновников высшего ранга, метавшихся в своих кабинетах затравленными крысами, понятия не имеющими, что им предпринять в создавшейся, мягко говоря, нештатной ситуации и, наверняка, проклинающими судьбу, так жестоко с ними распорядившуюся, натравив на них (такое и в голову никому прийти не могло!) каких-то Черных Шалей!
На Сергея Семеновича и на самого налетело шквальное желание очутиться, как минимум за три тысячи километров от апарца и никогда в жизни о нем не слышать! Он с ненавистью посмотрел на стеклянных цыган, по чьей вине ему навряд ли, положа руку на сердце, окажется возможным когда-либо осуществить это желание.
