– Валька!.. – услышал я жалобный голос своего студенческого приятеля. – Не бросай меня – за нами кто-то гонится!
– Ты, главное – не оглядывайся! – как можно более спокойным голосом посоветовал я ему. – К тому же лес скоро должен кончиться, и он от нас отстанет. Ты уж извини, что я тебя обогнал, я, просто, так медленно бежать не могу – с ног валюсь. Ты бы бегал со мной по утрам, сколько лет я тебе об этом твержу – лень все тебе! Не попал бы сейчас в такую ситуацию!
– А кто это – он?!
Не знаю, чем бы все эта петрушка с малиновыми глазами закончилась, если бы не оплошавший, благодаря невнимательным глазам разгильдяя Дюфини, Анмайгер. Верховный Унгард оплошал в смысле пространственной ориентации – несмотря на неослабевающий свет «хиранга» он не заметил или, может, не понял, что перед ним внезапно раззверзся край оврага. В общем, мы с Витей на полной скорости, вслед за Анмайгером, кубарем покатились по крутому травянистому склону. Причем, в момент начала падения, за те последние мгновения, пока «хиранг» светил над краем оврага, у меня перед глазами мелькнули персонажами Иеронима Босха робкие, но навязчивые существа, шуршавшие справа и слева от маршрута нашего ночного забега через Сучий Лес – это были обыкновенные черные скорпионы величиной с обычную домашнюю кошку.
Бешеным световым вихрем метался впереди все вниз и вниз неугасающий маяк священного «хиранга», в его сполохах попеременно мелькали то огромные копыта, то кудрявая цыганская голова Великого Унгарда с дико вытаращенными блестящими глазами. Я неудержимо кувыркался через голову вслед за Великим Унгардом и вместе со мною кувыркалась под сводами черепа, бесконечно скорбная, в силу своего полного одиночества среди затуманившихся ущелий мозговых извилин, мысль: «Верховный Унгард Анмайгер оказался, на поверку, обыкновенным бестолковым цыганом, и нас сейчас сожрут скорпионы Сучьего Леса!». Однако, несмотря на овладевшее мною глухое отчаяние, я крепко продолжал сжимать лямки баула с канистрами сманьца, в глубине души надеясь на то, что Верховный Анмайгер сохранил содержание своего баула тоже…
Он свободно парил в лучах настоящего холодного, голубого и чистого лунного света высоко над испарениями румплей, укутавших наш город плотной душной пеленой тошнотворного зеленоватого оттенка. Парил и до сих пор не мог поверить в этот свершившийся, но совершенно невероятный факт. Укрощенная капсула легко слушалась теперь каждой мысли Аджаньги, и он переживал ни с чем не сравнимую радость первого в жизни самостоятельного свободного полета. То, что первый полет окажется, одновременно, последним, Аджаньга старался не думать. По большому счету, он старался не думать о будущем, которое должно было для него окончательно оборваться меньше, чем через час…
В наушниках послышался голос того храброго генерала из Параллели Х–40, с которым они познакомились в апарце и чье имя он, как не пытался, так и не мог вспомнить. Русский язык Аджаньга еще пока понимал и поэтому он внимательно выслушал радиосообщение генерала Панцырева:
– Заслуженный унгард Аджаньга! Самое большое скопление румплей, по видимому – основное, наблюдается строго на северо-восток в семи километрах от городской черты на высоте тысячи восьмисот метров! Если вы слышите меня – ответьте!
Аджаньга услышал, понял и поблагодарил, но ответить не успел, так как перо птицы Джаб-Джаб получило долгожданный электромагнитный импульс на молекулярном уровне, и мгновенно началась программа конечной боевой мутации, исключающей возможность лингвистических контактов на любом человеческом языке…
…От нового приступа небесного воя, почти во всех окнах мэрии задрожали стекла. В конференц-зале, набитом генералами и крупными чиновниками, установилась тишина Панцырев в этот момент, как раз вышел оттуда и, найдя тихое укромное местечко в одном из дальних тупиков коридора, по мобильному спецтелефону пытался дозвониться до парившего в поднебесье унгарда Аджаньги и, соответственно, успокоить двумя-тремя умело подобранными фразами собравшихся в конференц-зале оказалось некому.
Живительное действие яростный вой румплей оказал лишь на одного человека – на Антона Савичева. Он бросился со своего, отведенного ему Панцыревым места в восемнадцатом ряду, по центральному проходу прямиком к пустующей трибуне. Краем глаза Антон удовлетворенно отметил, как засуетились фотокорреспонденты «Кулибашевской Правды», нового областного журнала «Женская доля» и оператор из Эй-Би-Си, немедленно начавший наводить объектив своей камеры в его – Антона Савичева, сторону. У Антона сам собой задрался нос, куда-то напрочь улетучились подавленное настроение и болезненная неуверенность в себе.
На трибуну он буквально влетел на крыльях – на крыльях неожиданно вернувшейся надежды:
