Вильям Дэниел Шамиэль — он представился мне по всей форме — заказал в баре на верхней палубе бутерброды и газировку. Я не ощущала голода и оставила большую часть хлеба нетронутой. Мне хотелось забрать его с собой, но официантка быстро унесла наши тарелки, а я не решилась возразить. Позже мой спутник встал со своего места, достал из сумки одеяло и расстелил его на полу. Он сказал, что одеяло почти как новенькое и, если я хочу, я могу прилечь и отдохнуть. Я чуть не сказала: а как же вы, Вильям? Где вы будете в это время? Но потом увидела женщину, которая сидела на полу, прислонившись к стене, и держала на руках спящего ребенка, и подумала: если что-то случится, она будет здесь.
Я не осознавала, как сильно устала, пока не легла и не закрыла глаза. Судно медленно двигалось, откуда-то снизу пахло машинным маслом. Я повернулась лицом к выходу; голова была тяжелой, как камень. Ветер снова утих. По палубе бегали и кричали дети. Где-то рядом мужчина начал играть на куатро[7] и петь калипсо[8]. Не помню точно, какую песню он пел. Потом кто-то забарабанил ложкой о бутылку — динь-динь-динь! — и невидимая мне компания стала прихлопывать в такт. А потом я уснула.
Во сне я видела, как тетя Тасси в ночной рубашке бродит по двору. На земле лежит снег, но тем не менее ярко светит солнце. Вот она заходит под дом и видит большой сугроб, покрытый кровавыми пятнами.
Она зовет Веру и Вайолет, втроем они разглядывают сугроб и смеются. Из дома выходит Роман и тоже смеется. Все вещицы, которые я нашла на берегу, — кошелек, карта непонятного места (только во сне я поняла, что это Англия), рваный башмак — развешаны на ветках франжипани, как елочные игрушки.
Я проснулась, когда объявили, что мы приближаемся к Порт-оф-Спейн, и увидела, что Вильям по-прежнему сидит в той же позе. Я начала подниматься, но почувствовала сильное головокружение. Немного посидев и сделав несколько глубоких вдохов, я снова попробовала встать, но повторилось то же самое. Вильям сказал:
— Мисс, давайте я вам помогу. Куда вы хотите пойти?
Я ответила, что хотела бы выйти на нос корабля, чтобы увидеть Бокас-дель-Драгон[9], залив Пария и горы Норд-Рейндж, потому что, наверно, это именно то, что видел мой отец, когда приближался к острову, возвращаясь с золотых приисков на реке Эссекибо[10] в Британской Гайане. Поэтому я буду весьма признательна, если Вильям меня проводит.
— Ваш отец живет на Тринидаде?
— Нет, он живет в Саутгемтоне. В Англии.
Я ухватилась за руку Вильяма, как за поручень.
Горы Норд-Рейндж были видны так отчетливо, будто кто-то вырезал из картона силуэт и воткнул в землю. Может быть, это вечерний свет, мягкий и золотисто-розовый, так удачно подчеркивал темную зелень их вершин. Некоторые считают, что эти горы выглядят уныло, потому что от подножия до вершин покрыты густым тропическим лесом: соснами, вьющимися растениями, лианами, в которых так легко запутаться. Я надеялась услышать крики обезьян, но слышала только шум ветра и моря. Потом я вспомнила, что обезьяны-ревуны кричат только после дождя, а дождя сегодня вроде бы не было.
Кто-то закричал, что корабль сопровождают дельфины; я знала, что дельфины — это знак удачи, только вот где она? Море блестело и переливалось, а сзади, за кормой, оно было серебряным. Легкий морской ветерок холодил мою пылающую кожу. Уже были видны гавань Порт-оф-Спейн и здание порта. Вода в заливе была оливково-зеленой. Я почти что различала толпу на пристани. Где-то в стороне виднелось множество огоньков. Небо стало темно-синим, на нем появилась луна — почти что круглая, только слева кто-то будто отгрыз небольшой кусок.
Моя мама очень хорошо разбирается в травах и всяких лекарствах, — сказал Вильям, закидывая на плечо мою сумку. — Завтра кто-нибудь подбросит вас на автобусную станцию Из Аримы можно автобусом доехать до Таманы.
Мы медленно шли в сторону высоких железных ворот. Уже почти совсем стемнело, нас обгоняли немногие оставшиеся пассажиры. Я хотела сказать «Спасибо за все, что вы для меня сделали», и убежать, но вместо этого спросила:
— А ваш дом далеко?
— Совсем недалеко, в Лавентиле[11]. — Он показал куда-то вверх и вправо.
Вильям дал мне одеяло, и я набросила его на плечи, стараясь держаться прямо. Спина горела от боли, особенно ниже талии, где, как я полагала, было полно синяков. В то же время меня била дрожь — верный признак жара.
В трамвае нам чудом удалось сесть; вокруг теснились люди, тщетно старавшиеся примостить свои картонки и сумки. До этого мне никогда не доводилось ездить на трамвае, я только видела его на картинках в газете. Прижав щеку к стеклу, я наблюдала за дорогой, заполненной машинами — столько машин я не видела, наверно, за всю свою жизнь! Мелькая яркими огнями, они уносились неведомо куда.
