Самое прохладное место в доме было на веранде, под навесом. Оттуда я могла смотреть на оцинкованные крыши покосившихся домиков, рассыпанных по склону холма до самого основания, куда подходила дорога и где Соломон оставлял свой грузовик. Каждое утро я наблюдала, как солнце заливает холм. Если время от времени мне становилось слишком жарко, я брала ведро воды, выходила во двор и выливала ее себе на голову. Люди спускались и поднимались по пыльной дорожке. Если шел сильный дождь, дорожка становилась скользкой и опасной, тогда все пользовались другой, вымощенной камнем, но более узкой. Мимо нашего домика никто не проходил, потому что он стоял выше всех остальных. Но, сидя на веранде, я замечала, как соседи, спеша по своим делам, поглядывают на меня снизу вверх. Я чувствовала себя бесконечно далекой от всего и от всех. От веранды спускалось несколько кирпичных ступенек, у их основания росла кучка банановых пальм. Я наблюдала, как они цвели и как потом росли плоды, пока не стали пригодными для еды.
Позади дома росло хлебное дерево. Оно не было таким громадным, как то, что росло у тети Тасси, но у него была такая же форма и такая же густая листва. Говорят, что самые вкусные плоды хлебного дерева выращивают на Тобаго, но когда миссис Шамиэль запекла один из своих, мне показалось, что он такой же сладкий, как те, которые я ела до сих пор.
— Могла бы хоть сейчас съесть еще один такой же, — сказала я и положила вилку.
— Все равно не сравнится с теми, что на Тобаго, — ответила миссис Шамиэль. — Вот поедешь туда, привези один, и мы сравним.
Миссис Шамиэль, похоже, ничего не имела против того, что я живу в ее доме и целыми днями бездельничаю. Она велела мне пока что об этом не думать, а когда я совсем поправлюсь, тогда мы обсудим, куда мне отправиться и чем заняться. Она никогда не упоминала о том, в каком состоянии я была в ту ночь, когда впервые переступила порог их дома, но мне казалось, что она о многом догадывается.
Однажды она заметила:
— Какая бы беда с тобой ни приключилась, теперь это уже в прошлом.
Сидя на полу и перебирая рис, миссис Шамиэль сказала, что считает мое появление в их доме благословением, потому что она сразу увидела, что я очень нравлюсь Вильяму.
— Стоило ему тебя увидеть, он в ту же минуту понял, что в тебе есть что-то особенное. Он признался в этом в ту самую ночь, когда привел тебя. — Она горделиво улыбнулась. — Он очень хороший парень, он никогда никому не причинит зла. Да он и мухи не обидит. — Она подняла на меня глаза. — Ты ему очень нравишься.
— Он мне тоже нравится, — ответила я. — Если бы не он, не знаю, что бы со мной было. Может быть, я бы уже вообще умерла.
— Видишь ли, все девушки предпочитают Соломона. — У нее сузились глаза. — Потому что Соломон гораздо смазливее. Но его в жизни интересуют только деньги, как и его отца.
— Таких людей очень много. Деньги — их божество.
— Его отец сейчас отбывает пожизненный срок в тюрьме в Порт-оф-Спейн за то, что в драке убил человека. И знаешь, за что? Он должен был тому человеку деньги, и тот ему об этом напомнил. Не успело еще солнце зайти, как его арестовали. — Она покачала головой. — Соломон на своем грузовике зарабатывает кучу денег, и тем не менее Вильяму пришлось заплатить ему, чтобы он привез доктора Родригеса. Соломон вообще вертит Вильямом, как хочет. Как в тот раз, когда Вильям ездил на Тобаго для Соломона. Сомневаюсь, чтобы Вильям вообще знал, в чем там было дело. У Соломона правая рука не знает, что делает левая.
Она отвернулась к окну, сквозь которое лились последние лучи заходящего солнца.
— Он мой сын, и я его люблю, но если бы он не был моим сыном, я не уверена, что хорошо бы к нему относилась.
Каждый вечер мы втроем — Вильям, миссис Шамиэль и я — обедали за круглым деревянным столом, накрытым клеенкой, разрисованной яблоками и грушами. Было странно обнаружить такой рисунок в Лавентиле, в доме, обитатели которого, вполне вероятно, ни разу в жизни не пробовали ни яблок, ни груш. За обедом миссис Шамиэль рассказывала го о своей приятельнице Руби, продавщице кондитерского отдела, то об их новом начальнике, мистере Эбрахаме, которого она сразу невзлюбила. Иногда она обсуждала посетителей: у одних постоянно не было денег, другие разговаривали с ней свысока, третьих она знала уже сто лет. Закончив, она обычно спрашивала:
— Ну, Вильям, а что новенького в этом сумасшедшем доме, где ты работаешь?
И тогда он украдкой поглядывал на меня через стол, и я знала, что он стесняется.
Вильям работал в семье Родригесов уже шесть лет. Он занимался двором и садом; ухаживал за цветами, растениями и фруктовыми деревьями, подстригал газон и подравнивал живые изгороди. На небольшом пятачке Вильям выращивал ананасы; время от времени он приносил один-два домой; хозяева вроде бы ничего не имели против.
