Вскоре трамвай свернул на широкую улицу. Мимо проплывали залитые светом магазины — по моим представлениям, не хуже, чем в Нью-Йорке: «Стивенс и Тодд», «Гленденнинг», «Бата»! В огромных витринах стояли манекены, задрапированные в яркие цветастые ткани. В одной из витрин была только обувь, в другой — только шляпы. Два моряка, покуривая, стояли на углу и смотрели на проезжающий мимо трамвай; по виду они были похожи на американцев. Я слышала, что на Тринидаде их много и они охотно встречаются с местными девушками, только потом уезжают — и все, пиши-пропало, девушкам остаются одни воспоминания.
В конце улицы трамвай остановился, чтобы люди могли сойти. Я прочитала вывеску — «Отель Квин-Парк». Небольшая группа красиво одетых людей выходила через вращающиеся двери; они разговаривали, смеялись и выглядели очень довольными. Это был какой-то другой мир. Мир, похожий на сон.
Мы прождали не меньше часа, стоя на перекрестке, пока наконец не подъехал брат Вильяма. Он припарковал свой грузовичок на противоположной стороне и, не выключая двигателя, слушал радио. Его лицо оставалось в тени. Вильям подбежал к нему, что-то сказал, а потом махнул мне. Соломон — брат Вильяма — равнодушно бросил «привет». Забираясь в кузов, я услышала, как он спрашивает:
— Что случилось, она что, больна? Только ты мог подобрать больную девку. Еще не хватало, чтобы она принесла в дом какую-нибудь заразу.
Он спросил Вильяма, привез ли тот что-то для него, и Вильям ответил: да, привез. Я растянулась на сиденье и закрыла глаза. Пока мы ехали в Лавентиль, я несколько раз то проваливалась в темноту, то выныривала обратно. Голоса братьев доносились до меня как отдаленная барабанная дробь.
Соломон остановил машину в конце улицы, у подножия холма. По всей вероятности, мы каким-то образом выгрузились из машины и поднялись к деревянному дому. Но этого я уже не помню.
Мне не хватало воздуха. Открыв глаза, я увидела круглолицую женщину с лицом, похожим на черную луну, и серебряной косой вокруг головы, которая протягивала мне оловянную кружку с водой. Я понятия не имела, где нахожусь. Моя кожа горела, как в огне. Женщина сказала:
— Мисс, выпейте водички. Давайте, пейте же.
Я выпила столько, сколько смогла, но меня тут же вырвало на пол возле кровати.
— О, Боже! — вздохнула женщина, вытирая мне рот. Потом она собрала мои волосы и завязала в хвост.
Каким облегчением было опять растянуться на брошенном на пол матрасе и позволить этой женщине, миссис Эдне Шамиэль, матери Вильяма и Соломона, стащить с меня влажную и грязную одежду. Очень осторожно она обтерла меня мокрой губкой.
Я вскрикивала, когда она касалась синяков — на спине, на руках, на покрасневших и опухших бедрах. Она спросила:
— Что это? Что это у нас такое? — А потом натянула на меня огромную ночную рубашку, накрыла одеялом, и я провалилась в глубокий и тяжелый сон.
