Иногда мне казалось, что от всех этих мыслей я вот-вот сойду с ума. Глядя с веранды вниз, на солнечные зайчики, яркими серебряными вспышками скачущие по крышам, я мучительно старалась понять, почему все произошло так, как произошло. И никогда не могла найти ответа. И еще я поняла, что у меня ничего нет. Это было все равно что жить в мире, в котором есть только испепеляющая жара и яркий, слепящий свет. Нет тени, нет места, где можно было бы укрыться, спрятаться от палящих лучей. Отчаяние — вот что чувствует человек, у которого ничего нет. Здесь, в Лавентиле, раскладывая по полочкам свою жизнь, как будто это была не я, а совсем другой человек — человек, которому я могла бы только посочувствовать, но не позавидовать — я начинала верить, что так будет всегда. И однажды утром, когда я осталась одна дома, мысль о том, что у меня ничего нет и не будет, стала настолько невыносимой, что мне захотелось умереть. Покончить со всем этим. И вот тогда я бросилась на колени перед Девой Марией и начала неистово, от всего сердца молиться. Потому что только чудо могло меня спасти.
На следующий день, около четырех часов, я дремала на веранде и проснулась от звука подъехавшей машины. Посмотрев вниз, я увидела у подножия холма, там, где Соломон обычно оставлял свой грузовик, какую-то синюю машину. Из нее вылез Вильям, а вслед за ним еще какой-то белый мужчина. Вильям помахал мне, и я помахала в ответ. Кто это с ним? Гость? На мгновение я испугалась, что это полицейский, но потом сообразила, что полицейский должен был быть в форме. Забежав в дом, я быстренько умылась и расправила свое ситцевое платье.
Вильям привел на веранду доктора Эммануэля Родригеса. Теперь я его узнала. Он был среднего роста, не низкий и не высокий. Зачесанные назад темные волосы открывали узкое загорелое лицо. На нем были темные брюки и белая рубашка.
— Ну что ж, — сказал он, — сейчас она наверняка выглядит лучше, чем когда я видел ее в прошлый раз.
Вильям выглядел смущенным и в то же время гордым, как будто мое выздоровление было его личной заслугой. В каком-то смысле так оно и было.
Доктор опустил на пол свой портфель.
— Ты уже полностью пришла в норму? Ни жара, ни слабости?
— Да, сэр, спасибо. Я хорошо себя чувствую. — Это было почти правдой.
— Прекрасно, — сказал он, покачнувшись на каблуках. — Вильям сказал, что тебе лучше, но я хотел удостовериться. — Доктор огляделся по сторонам: подушки, на которых я спала, лежали на полу, здесь же валялась простыня. — Вильям рассказал кое-что о тебе. Что ты приехала с Тобаго и здесь, на Тринидаде, у тебя тетя. Это так?
— Да, сэр.
— И теперь ты хочешь найти работу в Порт-оф-Спейн?
— Я еще точно не решила, сэр. Сначала я собираюсь съездить в деревню к своей тете. — Мой голос звучал робко, как у ребенка.
Вильям предложил доктору Эммануэлю Родригесу стул. Тот отказался, сказав, что не задержится надолго.
— Честно говоря, Селия, — сказал доктор, поглядев на Вильяма, — мой сегодняшний визит не вполне бескорыстен. Я хочу попросить тебя об одной услуге.
Я удивилась: какую «услугу» я могу оказать
— Наша горничная сегодня утром неожиданно уволилась, и мы в довольно-таки отчаянном положении.
Моей жене необходима помощь с детьми. По крайней мере, пока мы не найдем кого-то еще. Тебя это не заинтересует? — спросил он и заметил: — Я буду тебе хорошо платить.
Наверно, я выглядела совершенно ошеломленной, потому что он добавил:
— Не надо сразу давать ответ. Почему бы тебе завтра не прийти к нам? Я сам тебе все покажу. Познакомишься с моей женой и детьми. Они, конечно, шумноватые, но в основном неплохо себя ведут. — Он улыбнулся. — Мы постараемся устроить, чтобы ты поскорее увиделась со своей тетей.
Я обнаружила, что киваю в такт его словам.
— Я уверен, тебе надо как следует все обдумать, — продолжал доктор и добавил, обращаясь к Вильяму: — Вильям, завтра утром придешь вместе с ней.
— Хорошо, сэр, — обрадованно кивнул тот.
Не успел доктор Эммануэль Родригес уйти, как я бросилась стирать свое синее платье, затем развесила его на веревке за домом, а потом старательно выгладила. Глядя, как я орудую утюгом, миссис Шамиэль сказала, что никогда не видела, чтобы кто-нибудь гладил, используя при этом все десять пальцев. Она предложила свою помощь, но я отказалась. Я сказала, что мне нужно практиковаться: может быть, скоро мне предстоит очень много гладить! На ночь я постаралась уложить волосы так, чтобы к утру они распрямились. Я почти не спала. Кажется, чудо все-таки произошло.
— Ты чуть-чуть поправилась. — Лицо Вильяма засветилось, когда на следующее утро я вошла в кухню.
Миссис Шамиэль заметила:
— Это очень хорошо. Ты прекрасно выглядишь. — И затем: — Учти, тебе нельзя выглядеть чересчур хорошо, иначе английская мадам не возьмет тебя в дом.
