Расцвет евразийства продолжался около десятилетия — к 1933 году пар из него вышел, движение раскололось, и его участники пошли разумными путями. В свое время евразийцев заметили, ибо их лидеры обладали литературными талантами и определенной свежестью мысли. Как признал теолог Флоровский, один из ранних евразийцев, много вопросов они поставили правильно, но большинство их ответов были ошибочными или вовсе не относились к делу[261]. Евразийцы так и не разъяснили, что они имели в виду — реально существующий Восток или умственную абстракцию; не дали понять, хотели ли они синтеза Европы и Азии или отвергали и ту, и другую; являлась ли их приверженность к православной религии более глубокой, чем их восхищение исламом и буддизмом. В ретроспективе евразийство напоминает моду на «третий мир», возникшую на Западе в 50–60-е годы и плохо соотносившуюся с реалиями «третьего мира», — в большой степени эта мода отражала наивные надежды некоторых кругов на предполагаемый культурный, политический и экономический потенциал «третьего мира»[262].
Если евразийство не стало значимой политической и культурной альтернативой в 20-е годы и умерло естественной смертью — что же вызвало его возрождение семьдесят лет спустя? Ответ найти нелегко. Отчасти дело в давнишнем стремлении оторвать Россию от Запада. Но Азия 90-х годов — еще менее благоприятная почва для российских геополитиков, чем Азия 20-х. Ни японцы, ни китайцы, ни афганцы, ни иранцы и уж конечно не казахи или узбеки не хотят никаких русских в качестве Kulturtrager и не считают Россию спасительным мостом на Запад, родной душой или близким политическим союзником.
Вне всякого сомнения, у России есть традиционные интересы в Азии и на Тихом океане, равно как и в Европе. Бывшее советское министерство иностранных дел старалось развивать культурные отношения со странами Азии. «Евгений Онегин» был переведен на китайский язык. Азиатский конкурс песни проходил в Алма-Ате. Советские этнографы наладили сотрудничество с институтами на Гавайских островах, в Австралии и даже на Тонга[263]. Но все это не поднимается до масштабов «преображения» или новой геополитической ориентации. Фантазии такого рода исходят из посылок, принятых в давно прошедшие времена, когда еще не были изобретены самолеты и «сухопутные мосты» сохраняли определенное значение.
Некогда существовала русская интеллектуальная традиция, в чем-то сходная с геополитикой. Она восходит к Дмитрию Менделееву (1834–1907), знаменитому химику, который был также политическим философом-любителем. Он заявлял, что центр тяжести Российской империи в будущем разместится где-нибудь в районе Омска, в Сибири. Много лет спустя его идеи вновь появляются у романиста Александра Проханова, геополитика-самоучки. Проханов писал, что «враг готовит удар против отчизны со всех концов света», поэтому система обороны России также должна быть глобальной — этим он оправдывал интервенцию в Афганистане. У геополитики Проханова появились и сторонники, и критики[264]. Но дебаты были прерваны: Советы ушли из Афганистана, республики Средней Азии отделились, так что вряд ли центр тяжести России будет располагаться где-то около Омска.
Итак, евразийская геополитика была использована некоторыми правыми в эпоху экспансий; пригодится ли она в эпоху сокращения вооружений и распада империи? Возрождение евразийского мифа насторожило не только русских демократов, но и либеральных националистов. С точки зрения истории и культуры евразийские тезисы несостоятельны, ибо решающую роль в возникновении русского государства и русской культуры сыграли Скандинавия и Византия, а не Восток. До XVI века невозможно обнаружить никакого азиатского влияния в русской культуре, да и после этого оно не было особенно заметным. Евразийство сегодня, как отмечает Лихачев, служит для прокладывания пути к «политике сильной руки» и для оправдания такой политики. Другие видят в старом и новом евразийстве специфическую российскую форму изоляционизма, либо один из возможных сценариев будущего, обсуждаемых правой, — его не следует принимать всерьез, как и другие столь же сомнительные и взаимоисключающие сценарии вроде «оси Берлин — Москва» и неопанславизма.
Исследователи русского консерватизма отмечают его явно утопический и метафизический характер: вероятно, нигде больше правые не демонстрировали такого пренебрежения прагматизмом и здравым смыслом[265]. Но самая большая слабость политики и мышления русской правой (и сегодня еще больше, чем в прошлом) — это ее параноидальный стиль. Непременная вера в заговоры — не монополия русских: в своей знаменитой статье Рихард Хофштедтер называет ее «старой и возвращающейся модой в нашей жизни»[266]. За антимасонской модой 20–30-х годов прошлого века последовала волна антикатолицизма, и параноидальная традиция в той или иной форме живет до сего дня; недавний пример — фантазии на тему убийства президента Кеннеди.
