– Уж будь так добр, постарайся понять, что он от тебя хотел. Если где спалился, то помни: я про твои дела ни сном ни духом. В общем, помнишь наш уговор, – полковник на секунду замолчал, а потом устало добавил: – Вы что, угробить меня решили вконец? Мало мне вчера с Ермаченко геморроя было! Ладно, если чего вспомнишь, звони: я сегодня на работе до вечера.
“Черт, еще одна напасть!”
Климанов досадливо пристукнул кулаком по столу. Похоже, сегодня был не его день.
Подполковник Дашкевич из службы собственной безопасности был одним из кураторов их конторы, но его боялись больше других “особистов”11. Желчный, въедливый, с вечно тяжелым испепеляющим взором, он поневоле наводил страх одним своим видом. А уж как он прессовал сотрудников, попавшихся даже на самой незначительной мелочи, – об этом в их учреждении ходили легенды. Достаточно было вспомнить историю Валентиныча, замначальника соседнего отдела, которого с треском выгнали со службы с подачи Дашкевича.
Валентинычу, старому служаке из тех, кого называют рабочими лошадками, позвонил родственник, тянувший оперскую лямку в одном из сельских райотделов под Брянском, с просьбой “пробить” одного из своих “клиентов”. Дело было, в общем-то, обычное – выяснить, числятся ли за злодеем какие-нибудь грехи по милицейской линии, сколько раз привлекался, за что и как. Запросы идут долго, а тут двоюродный брат в Москве, да притом служит не где-нибудь, а в министерском информационном центре – грех не воспользоваться!
Ясное дело, замнач не усмотрел в просьбе родственника никакого криминала и по-быстрому навел справки на нужного человека. В тот момент, когда майор передавал по телефону брату данные, его и застукал Дашкевич. Конечно, у Валентиныча был шанс отвертеться, но он, со свойственной ему прямотой и простодушием, так и заявил: да, передавал коллеге информацию из базы. И в объяснительной то же самое написал.
Закончилось все увольнением майора. Уж как ни старались помочь ему и сослуживцы, и начальство – Дашкевич был неумолим. Особист сделал все, чтобы старого милиционера сгноили на корню: и руководству своего департамента докладную накатал, расписав все в самых черных красках, и даже в прокуратуру сообщил: хотел, видать, чтобы на проштрафившегося замначотдела вдобавок возбудили дело о разглашении. Посадить, конечно, Валентиныча не посадили, но на пенсию выперли в два счета.
“Зараза! И что теперь делать? – размышлял Климанов. – Да, нарушаю я, но ведь не бандюкам секретную инфу сливаю, а своим! Хотя Дашкевичу это по фигу, ему лишь бы заловить да наказать на полную катушку. Выпрет с работы, как пить дать. Даже если в полный отказ уйти, все равно не сейчас, так потом загнобит!”
Климанов выругался, потянулся за сигаретами, лежащими как раз рядом с “флешкой” с подметным письмом.
“Твою мать! Ну что за день такой сегодня: и донос, и Змей как колом по голове… Кстати, что он там про Ермаченко говорил?”
С Димой Ермаченко, тридцатидвухлетним капитаном с лицом человека, обиженного на весь мир, Палыч делил служебный кабинет. С первого дня Климанов окрестил своего соседа Паникой, поскольку тот ежечасно впадал в истерику по любому поводу. Когда надо было идти на совещание к руководству, Дима начинал причитать, что его там обязательно будут распекать и позорить перед всем народом. Если к ним в комнату заглядывал кто-то из начальства, то капитан решал, что его хотят подловить на каком-нибудь мелком нарушении распорядка. Даже обычное указание сверху исполнить простенькую справку на полстранички приводило его в полнейшее расстройство, и он заходился в стенаниях, что не успеет уйти с работы пораньше и его вновь будет пилить жена.
Супруга Ермаченко и вправду была, как любил выражаться Диденко, “еще тот фрукт”. Палыч не был воочию знаком с ней, но за два года сидения в одном кабинете с ее благоверным успел заочно возненавидеть дамочку. По десять раз на дню она названивала мужу на мобильный и костерила его на чем свет стоит по любому поводу. А кроме того, дражайшая половина капитана была патологически ревнива. Если ее звонок заставал Панику в столовой, где в очереди к раздаче толпилось немало женщин (их в конторе служило больше половины), то вопли мадам Ермаченко порой не выдерживала хрупкая мембрана мобильника, и те, кто стоял рядом с Димой, отчетливо слышали, как супруга истошно орет: “Ты где? Что у тебя опять там за бабские голоса?!”
Самое интересное, что Ермаченко вряд ли гулял от своей благоверной. Во всяком случае, Климанов не помнил, чтобы он общался по телефону с какой-нибудь другой женщиной, кроме жены. Палыч был уверен, что мысль даже о самом невинном флирте вызывает в соседе по кабинету страх, что об этом может прознать супруга. Тем более что семейный крах был чреват для Паники потерей крыши над головой, ибо он жил примаком в тещиной квартире и в случае развода ему пришлось бы, как теперь говорят, перебираться на съемную хату или же возвращаться к отцу с матерью в вымирающую деревеньку на Тамбовщине.
