«Милая Екатерина Васильевна, сегодня Андрей был у меня и рассказал мне все про ваши отношения и ваши намерения. Не сердитесь на меня, милая, несчастная сестра, если слова мои покажутся вам резки; дело, о котором я буду говорить, так огромно важно, что надо оставить все внешние соображения для того, чтобы можно было ясно высказать то, что имеешь сказать. Вы совершили одно из самых тяжелых и вместе с тем гадких преступлений, которые может совершить жена и мать, и, совершив это преступление, вы не делаете то, что свойственно всякой, не говорю христианке, но самой простой, не потерявшей всякую совесть женщине, не ужасаетесь перед своим грехом, не каетесь в нем, не сознаете свое падение, унижение, не стремитесь к тому, чтобы избавиться от возможности повторения греха, а, напротив, хотите какими-то лживыми средствами (развод) делать возможным продолжение греха, сделать, чтобы грех перестал быть грехом, а сделался чем-то дозволенным… …Сегодня, прощаясь с Андреем, который был у меня и оставил во мне тяжелое впечатление совершенной нравственной тупости, непонимания значения своего поступка, я сказал ему совершенно искренне, что мне жалко его. Так же мне жалко и вас. …Жалко мне его и вас за ваше духовное падение, но жалко мне его и вас особенно за то будущее, которое ожидает вас. И это будущее я вижу так же ясно, как я вижу перед собой стоящую чернильницу. И это будущее ужасно…
Подумайте одни со своей совестью, перед Богом, устранив хотя бы на время всякие воспоминания об Андрее, о муже, обо мне, а подумайте только об одном, что вам перед Богом надо сделать, что бы вы сделали, если бы знали, что завтра умрете. Простите, вот именно простите и верьте моей искренней любви и жалости к вам. 2 июня 1907 г. Лев Толстой».
Ох, стоит ли удивляться, что нет мне покоя, вокруг роятся дурные предчувствия и сны…»
Десять минут назад на входе в музей Ритка купила путеводитель по Ясной Поляне.
– Зачем тратиться, мы здесь и так все знаем? – проснулся во мне жмот.
– Это для детей, – ответила Марго. – Лучше объяснять им не на пальцах. Здесь хорошие фотографии. Да и вдруг в последнее время открылись новые подробности. Исследователи жизни и творчества не стоят на месте.
Но мы и представить не могли, как скоро понадобится нам этот буклетик. Сейчас мы обе в него вцепились, быстро пролистали почти до конца и стали читать, едва не столкнувшись лбами:
«Известно, что Толстой разругался с официальной церковью и за ряд критических высказываний был предан анафеме. Так что хоронить его на фамильном кладбище возле Свято-Никольского храма в селе Кочаки в освященной земле не полагалось. По завещанию Льва Николаевича могилу устроили на территории усадьбы: на краю оврага, в заветном месте, где по семейному преданию была зарыта зеленая палочка – символ счастья.
Теперь уже и представить нельзя, что могло быть иначе, что последним приютом гения служил бы небольшой холм на сельском погосте в ряду других захоронений. Нет, надгробным памятником ему стала вся Ясная Поляна. Посетив дом, литературный музей, прогулявшись у прудов и по яблоневому саду, паломники приходят к могиле. Нет на ней ни креста, ни обелиска. Каждый и так знает, кто покоится здесь. И это поражает больше всего. «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» – мог повторить вслед за одним гением другой…»
Мы с Марго сразу поняли, что дело неладно. Мы прекрасно знали, что такие «новые подробности» открыться никак не могли. И два абзаца из путеводителя это подтверждали. Однако то, что мы видели собственными глазами, расходилось с текстом так же сильно, как официальная зарплата чиновника со стоимостью шубы его жены.
Над могильным холмом отлученного от церкви писателя красовался… крест. Деревянный, старый, потрескавшийся, православный. Мы смотрели на него, как на мираж в пустыне. Если бы рядом оказалась группа туристов, мы бы обязательно подергали каждого за рукав:
– Вы это тоже видите или нам мерещится?
Но аллея была пуста.
– У меня галлюцинация? – упавшим голосом спросила подруга.
– Я уже не первый день задаю себе тот же вопрос, – вздохнула я.
Похоже, проклятие рубинов заразно. Видеть то, чего нет и быть не могло, начала и Ритка.
Я подошла поближе, даже переступила через невысокую ограду, чтобы потрогать крест рукой. Нужно же было убедиться, что это не обман зрения. И тут же я в ужасе отпрянула. От моего легкого прикосновения перекладина со скрипом надломилась и упала в траву. Фильм ужасов какой-то! Если бы не «зона тишины», я бы закричала…
– Пойдем отсюда, – даже обычно спокойная Маргарита сейчас с трудом сдерживала эмоции.
