– Спасибо, – в третий раз повторяю я.
Видимо, заметив мою нерешительность, пастырь Симитри ободряюще улыбается и спрашивает:
– Чем я могу вам помочь, маг Гарднер, в этот прекрасный день, подаренный нам Древнейшим?
– Пастырь Симитри, – переминаясь с ноги на ногу, решаюсь выговорить я. – Помогите мне разобраться, есть ли хоть капля правды в слухах, которые до меня дошли.
– Свет полнится слухами, маг Гарднер, – отвечает профессор, присев на письменный стол и сложив руки. – Вы поступили разумно, обратившись за советом.
– Правда ли, – уже увереннее продолжаю я, – что ткань для моего платья, возможно, была соткана урисками на островах Фей и что с работниками там обращаются как с рабами?
Пастырь Симитри заметно мрачнеет.
– Правда то, что ткань вашего платья действительно могла быть соткана урисками. Однако нет ни малейшей правды в том, что труд их сродни рабскому. Гарднерия завоевала земли урисков по милости Древнейшего. Уриски жили как дикари, поклонялись статуям ложных богов, на островах процветало многожёнство. Племена урисков воевали и между собой, и со всеми соседями. Это дикая и очень опасная раса. Теперь, когда Гарднерия заявила о своих правах, уриски живут в покое и следуют законам морали. Много ли они работают? Да, много. Однако тяжёлый труд, особенно если с его помощью можно удержать племена от возврата к дикому состоянию, такой труд только на пользу. – И пастырь Симитри снова ободряюще мне улыбается.
– То есть, если я правильно поняла, – настаиваю я, – детей там к работе не принуждают?
– Даже если дети и работают, – задумчиво отвечает пастырь, – это происходит по доброй воле и с согласия их опекунов, чтобы их матери могли присматривать за детьми. Не поддавайтесь чувствам, Эллорен. Дети урисков совсем не похожи на гарднерийских детей. Они не принадлежат к расе Первых Детей. Урискам необходимы строгий порядок и тяжёлая работа, чтобы обуздать их первобытные инстинкты. В них нет разума, чувствительности… нет души, как у нас.
Я тут же вспоминаю Ферн, как весело она прыгала по кухне и пускала мыльные пузыри!
Она самый обыкновенный ребёнок. Сказать по правде, она ничуть не отличается от малыша любой гарднерийки.
Пастырь Симитри показывает на учебник истории, который я держу под мышкой.
– Почему бы вам не прочесть главу об урисках? Вам многое станет понятно.
Автор этого учебника сам пастырь Симитри. И я уже прочла эту главу. Здесь я найду только один взгляд на историю.
Попрощавшись с пастырем Симитри, я направляюсь на поиски ответов.
Пастырь Симитри не единственный преподаватель истории в университете. Есть ещё профессор Кристиан. Тот самый кельт, защитивший Ариэль, когда я отобрала у неё в столовой десерт.
Профессор Кристиан сидит в своём кабинете, заваленном всякой всячиной, за небольшим исцарапанным столом. Такие же старые, побитые жизнью полки на стенах забиты книгами и листами пергамента. Кое-где книги стоят в два ряда. На столе профессора и у стен громоздятся толстые зачитанные фолианты.
Хозяин кабинета что-то пишет в окружении раскрытых книг, то и дело поправляя сползающие на нос очки в тонкой оправе.
Здесь всё напоминает мне о дяде. У него такая же привычка поправлять очки, и рядом с ним всегда лежат горы книг и нотных тетрадей.
Чтобы привлечь внимание профессора, я тихонько кашляю.
Он поднимает глаза от пергамента и несколько раз удивлённо моргает. Окинув меня тревожным взглядом, он надевает маску озабоченности и наконец произносит:
– Маг Эллорен Гарднер!
Я пытаюсь выдавить улыбку, но от смущения у меня плохо получается. Я так и стою у двери, глядя на растерянного профессора.
– Я… хотела кое о чём спросить, – неловко заикаюсь я.
В ответ – тишина. Профессор молча смотрит на меня.
– Мне сказали… что моя одежда… то есть ткань, из которой сшито платье… возможно, была соткана и расшита рабами. Есть ли в этом хоть доля правды? – сбивчиво выговариваю я.
Профессор Кристиан в замешательстве склоняет голову к плечу:
– Почему вы задаёте этот вопрос мне, Эллорен Гарднер?
– Я надеялась, что вы ответите честно. Пастыря Симитри я уже спрашивала, и его ответ показался мне… необъективным.
Профессор Кристиан презрительно фыркает и снимает очки. Схватив со стола лоскут ткани, он протирает стёкла в тонкой оправе и, прищурив глаза, рассматривает меня. Потом возвращает очки на место и откидывается на спинку стула, сложив руки перед собой. Не получив приглашения войти, я так и маячу у двери.
