Сначала к нам вышла переводчица в твидовом пиджаке и грубых ботинках и командным голосом поведала, как страшно нам повезло, что стричь нас будет Стэйси Броутон, который сто лет был главным в Vidal Sassoon. И если не сам придумал точные английские стрижки, то уж, во всяком случае, стоял у истоков.
Я попала на мастер-класс Стэйси, потому что позвонила своему мастеру и попросила постричь меня на лыску или почти. А она попросила подождать, и раз мне все равно, что у меня на голове, то давай она на мне потренируется.
Всю мою жизнь у меня были приличные прически, каре, косы, просто длинные… Я их красила, мелировала, крутила им кончики, отрезала челку, а потом прицепляла ее назад заколками. Стриглась, отпускала и обратно. И вот.
На сухоньком седом Стэйси была гавайская рубашка, натурально с пальмами, шкеры цвета морской волны, носки цвета яичного желтка и маленькие очки на кончике носа. Англичанин!
Он сначала рисовал «стрижку» на зеркале маркером, а потом показывал что да как – на моделях. При этом непрерывно ТАНЦЕВАЛ, ПЕЛ, дразнил переводчицу и называл ее «Адольф», несмешно шутил, порхал как бабочка и жалил как пчела. Так как в руках у него (несколько часов) были расческа и ножницы, то его все время поили, как попугайчика – с рук из маленькой чашечки.
И каждая стрижка была шедевром, моя в том числе. И нам сразу сказали, что точные английские стрижки НЕ ТРЕБУЮТ УКЛАДКИ и еще и «благородно отрастают».
– Вообще мне больше нравилось, когда у тебя были длинные волосы, – сказал мужчина всей моей жизни.
– Больше, чем эта стрижка? Больше всего?
– Однажды давно ты полы мыла и сделала маленькие хвостики – вот они больше всего.
Итак, я у нас сегодня дежурная. Это значит, попив кофе, я не смогу пойти прямо к компьютеру, включить аську и показать Светке язык смайликом, а мне придется тереть раковину, печку, ванну, наливать воду в оцинкованное ведро, брать тряпку и утешаться тем, что мыть пол вручную полезно для бедер. Слово «таз» в данном контексте мне не нравится. Хотя полезно именно для него и его пресловутой подвижности. Целый мир, новости, погода, свежие анекдоты, сплетни, фотографии, песни – останется в невключенном инете, обычно заменяющем все, что можно заменить.
В такие дни мне особенно не хочется быть там, где я есть. В такие пахнущие доместосом дни мне особенно не хочется быть здесь и сейчас. Здесь и сейчас мне хочется быть только с мужчиной мечты, но даже в самую первую минуту с ним я помню о минуте последней и о том дне, когда остаюсь один на один с грязным унитазом и громыхающим ведром.
А включив-таки комп, я встречаюсь еще с ящиком, полным писем, сообщающих о действиях друзей в моем мире (кто эти люди?), с перечнем вакансий, которые я могла бы занять (нет, надо держаться, не удалять сразу. Хотя бы прочитать), а еще с телефоном, полным неотвеченных звонков с номеров очень незнакомых, но не сулящих ничего хорошего. Один их вид… какие-то непонятные коды… И почему мне так холодно? Я знаю, зима.
А еще в такие будние дни, которые никак не катятся к вечеру, в полной тишине и трезвой памяти, оказываешься не только с ведром и телефоном, но и перед фактом. Перед каким-нибудь, не важно. Этот факт начинается словами «а пора бы уже начать», или «настало время призадуматься…», или, еще хуже, «предпринять». Или совсем плохо – «сейчас или никогда». И ты как бы перед этим фактом стоишь, и вас ничего и никто не разделяет.
Наоборот, все только напоминает о том, что ты чей-то друг, чья-то мать, главный редактор, ответственный квартиросъемщик и очень безответственная дочь. Очень.
Всегда наступает этот день, и, послав Светке «доколе?» (с зеленой рожицей, которую тошнит) и получив от Заиры свой свежий диагноз («ты всегда западала на дагов» – да, я именно такая), включив музыку и умывшись французской пенкой, я неутешно стою перед фактом на немытом полу у залитой борщом печки, и ничто не может меня спасти. В следующее свидание я не верю, потому что оно через триста тридцать миллиардов лет, которые все равно не пережить. А то хорошее, что не из инета – поцелуи и его запах за ушком, – оно где-то в эфире, ему нет подтверждения, его вообще будто нет. Есть только здесь и сейчас, оно так осязаемо и живо, оно скользит в руках жирной сковородкой и оседает на раковине помидорными кожицами.
