На подоконник наметало дорожки песка, иногда даже маленькие пирамидки. А снаружи гудело, гудело… В доме напротив жила безалаберная семья, плевать они хотели, что «сегодня ветер» – у них всегда были окна нараспашку и болтались разноцветные одежки на балконе. Легкомысленные синие рамы страшно хлопали, закрывались и открывались тысячу раз в минуту. Тах-тах-тах-тах. Полотенца и рубашки извивались на веревках, иногда их срывало и уносило – вверх в небо. Мне казалось – куда-то в космос. Я смотрела им вслед, и они махали мне до последнего.
Машин на нашей улице было мало, и если на другом конце города у кого-то с подоконника сдувало кастрюльку – мы узнавали об этом немедленно. Буря играла с кастрюлькой, как кошка с мышкой. Бамц-бамц-бамц. Было отчетливо слышно, как ветер несет кастрюльку издалека, переворачивает, смачно бьет о землю, с наслаждением извлекая из столкновения железа и асфальта самые громкие и жесткие звуки на свете. Ветер играл и самоутверждался одновременно – кастрюлька отправлялась в неизвестность.
Но любимым моим звуком был грохот оцинкованных листов на крышах. О! они не улетали! Они сворачивались и разворачивались. Кажется, именно так в театре за сценой имитируют гром и грохот бури – трясут лист железа. А если оно по-настоящему раскатисто гремит? Это страшно. И точно нельзя выходить на улицу. Даже за хлебом. Будем печь пышки, чаевничать и то и дело протирать запесоченные подоконники. Ведь чем громче снаружи, тем уютней внутри. И обычные домашние звуки – шипение газа, скрип закипающего чайника вдруг сообщают покой и дают ощущение надежного укрепления.
В подъездах хлопали двери, иногда вылетали и бились подъездные стекла (новые потом никогда не вставляли) Дзынь! – праздничный, как салют. Но на фоне общего рева звон разлетающихся осколков был не самым устрашающим. Так, добавлял апокалиптичности.
Собаки лаяли ветру в лицо, он дико бередил собачьи нервы. Коты же громко продолжали сношаться, их экстатические крики добавляли жути. Мимо несло бумажки и прохожих, бежали дети из школы, они всегда что-то громко кричали. Это весело, когда можно кричать что есть сил и все равно быть тише ветра.
Я много лет ждала, что у меня как у мамы, в ветер, будет болеть голова. Она так и не начала. Ветер люблю и слушаю, он оправдывает мое нежелание одеваться и выходить «на улицу». А когда выбираюсь, хочется бежать и кричать.
Когда проезжаешь мимо дома с потеками на штукатурке и говоришь «Тут у меня подружка жила», чувствуешь себя космически-тоскливо. Хочется верить в нелинейное время и думать, что прямо сейчас она там, за занавеской, и ей все еще 19, как в наши общие 90-е.
Она училась в меде и одновременно работала в больнице, носила косу с кудряшкой на кончике и самые густые ресницы на земле. Свои собственные.
У нее не было телефона, и если у меня что-то случалось, а случалось постоянно, я звонила ее соседке и долго ждала «на трубке». А она, выслушав, всегда говорила: «Лучше приходи, я как раз пеку». Я надевала пальто с меховым воротником, повязывалась шерстяным платком с красными розами и шла по улице, на которой не было тротуаров и фонарей. Зато я шла и знала, что сейчас мы посидим на кухне рядом с электрическим чайником, обсудим мои и ее события, ничего нового не придумаем, не решим, но попьем чаю, и она обязательно бросит гвоздичку в заварку. И идти обратно по улице без фонарей и тротуаров было не страшно.
Когда мне срочно понадобилось переливание крови, она сказала «сделаю», хотя я у нее была первая такая пациентка. Она преспокойно попадала мне в вену и ни разу не сделала больно. С тех пор я не боюсь уколов.
В родном городе «у меня еще есть адреса», но ее нет. Не знаю, где она, и не помню, как мы потерялись. Вся жизнь же была впереди. А настоящих друзей в эту жизнь оказалось совсем-совсем мало. Тех, с которыми совпадает чувство юмора, еще меньше.
Никого из потерянных друзей и любовей мне не удалось заменить. Новые есть, а таких больше нет. И когда я сама кидаю гвоздичку в заварку – мне невкусно.
Горы зимой – это серые скалы, серые деревья, серые дороги и серое небо. Картинка высокой резкости, контрастности и разрешения, но тысячи роскошных зимних пейзажей пролетают мимо несфотографированными. Потом раз – и чернильно-зеленая река выплывает из-за поворота, как свежая зеленая клякса посреди пейзажа, нарисованного простым карандашом. Твердым кохинором 2H.
А за следующей дорожной петлей снова серый фон, на нем силуэты гор во много слоев: ближний, самый светлый, тот, до которого можно дотянуться рукой из машины, дальний – совсем черный, громоздится у горизонта. Кажется, их легко отодвинуть один за другим, как театральные задники и увидеть огромное небо.
