Я думала, что в принципе не запоминаю номера телефонов, но, оказывается, это я сейчас их не запоминаю. А номера папиной и маминой работы из 80-х годов помню отлично, в этом есть что-то пенсионерское.
Уже, что ли?
И вот прибегаешь срочно звонить маме, две копейки одной монеткой или двумя однушечками всегда заготовлены, крутишь тяжелый диск, а он сопротивляется всеми своими пружинами. Потому что однажды раз и навсегда диск заменили на стальной, до этого был пластиковый, но его поджигали раз 50 подряд.
Крутишь диск, слышишь в трубке мерное сухое тра-та-та, тра-та-та, срывается, снова тра-та-та, гудки и бац! – не туда попадаешь. Какая-то старушка тебя же и обругает, а двушка была одна и надо бежать в хлебный ларек, умолять продавщицу разменять пять копеек на 3+2. Желтая двушка с хлебными крошками…
И вот снова гудки, надопоздороваться, надопоздороваться, иначе маме на работе скажут, какая у нее дочь невоспитанная, кто-то уходит вглубь кабинета, слышно как стучат каблуки по паркету, а в трубке свистят звуки из космоса, и далекие разговоры, один, два, три диалога… Кто подальше, кто совсем рядом. Их дела и заботы кажутся смешными, нереальными, как из кино – какие-то сплетни, какая-то колбаса, крики.
Потом мама, там у себя на работе, наконец, подходит, говорит совсем близкое, отчетливое «але» и это маленькое чудо, облегчение и все становится нормально.
А у моего первого мальчика две копейки были на веревочке. Он доходил до нашей будки, звонил мне, тянул за веревочку, доставал монетку обратно из автомата, и мы шли сидеть на скамейке.
Однажды я ему тоже, помню, звонила на домашний – помолчать, но дать понять. И он догадался, что это я! Увидел меня в школе, улыбнулся, а потом на уроке выглянул из-за плеча соседки и передал записку, такую классическую, на бумажке в клеточку, помятую, заготовленную заранее – «я тебя люблю». Я написала чуть ниже «я тебя тоже». И передала обратно.
Совсем надоели мгновенные коммуникации, эта доступность меня и всех на свете в любой точке планеты. Я измучилась, хочу записок и звонков из автомата на углу.
Позвони мне, позвони…
И Тушнова с Пугачевой как:
«Переждать не сможешь ты трех человек у автомата».
А эти автоматы уже – прошлое столетие.
Хотела айву еще с осени. Но ее на каждом шагу не купишь. Увидела в проклятом «Ашане». Взвесила две, а тот, кто стоял рядом в очереди, южный человек, удивился: «Тут? Айва? Что-то из прошлой жизни». Да, айва, она оттуда. Где остались горы, села, фруктовые деревья, лепестки на земле. И дороги по краю бесконечных садов, вдоль которых стоят ведра с абрикосами. Потом персиками. Потом айвой. Она такая аутентичная айва. Сейчас, конечно, весна, но для утраченного – не бывает времени года. И мне кажется, что где-то вечно зреют фрукты, зеленеют деревья, падают яблоки в траву, а я – тоже вечно живу в снегу и сапогах. И уже смирилась с этим. И покупаю сентябрьский плод весной в «Ашане». Я хотела сесть, взять нож и блюдечко и отрезать по кусочку. И смотреть, как садится солнце. Чтобы хоть что-то было похоже на «как раньше». Так прошло три недели. Времени спокойно сесть не нашлось. Но айва на подоконнике украсила мою жизнь. Своим видом она как бы говорит: я тут, я лежу, жду и никуда не деваюсь. Во мне спокойствие, которым я всегда смогу поделиться, а ты всегда сможешь разделить. У нее такой голый незащищенный вид. Или мне кажется… Но нам же тут не до айвы, нам нельзя снижать обороты. Их надо только наращивать и искать упоения в буре. И делать вид, что в буре есть покой, и Лермонтов заблуждался.
Сидела на маникюре в компании трех красивых ухоженных армянских женщин. Одетых под стать их красоте и ухоженности – со вкусом и шикарно. Им не жалко быть шикарными каждый день.
Я вот, если у меня встреча срывается, а я уже накрашенная – ищу куда пойти, чтоб грим не пропадал.
А среди женщин-женщин так осмотрелась и поняла, что выгляжу точно как странные московские особы, которых лет двадцать назад я рассматривала в редакциях, и у меня мозг взрывался: где? Где они берут эти дурацкие одежды? В каких подвалах и сундуках?! Почему не гладят? Не носят нормальные сережки?!
Сама я в те времена еще пыталась быть шикарной. По будням. В Москве. Но выдохлась очень скоро. Заранее мятые рубашки с потребительским свойством «ноские» потеснили пушистые кофты, которые надо было стирать в шампунях.
Прошли годы, и вот, вокруг, покачиваясь на каблуках, ходят не поддавшиеся женщины в бледно-розовом и с безупречными бровями. А я сижу в ботинках – не поймешь, мужские или женские, старинных джинсах Wrangler, жилетке хэнд мейд мама вязала, и рубашке, скажем, японской – и этим все сказано.
Да.
И заяц деревянный в виде броши к жилетке приколот. Или это брошь в виде зайца. Веселый такой, разноцветный, уши так и торчат.
Я долго сопротивлялась московскому повседневному стилю, когда в зал Чайковского ходят чуть не в горнолыжных ботинках. А всем этим очприкольным «авторским» штучкам предпочитала золотые сережки.
Прошли годы, и посмотрите на меня, иду в кино в компании зайца:
